Время ласточек - Екатерина Блынская Страница 135

На одном портрете – молодая бабка, сидящая рядом с мордатым мужиком… Как они так фотографировались, с такими-то лицами, словно им в этот момент ногти рвут? А может, и он так может, вот с этой… Может, это его судьба? И нечего задыхаться от дыма, когда огонь растянуло сотнями километров разлуки. Самой жизни.

— Уже курочка поспела. Я сейчас, – вырвал его голос Фисы из раздумий.

Он проводил ее, скользнув глазами по обтянутому невыносимым платьем круглому заду – к слову, почти идеальному.

Глеб налил, чтобы долго не ждать. Назавтра ему нужно было ехать в военкомат, и он хотел совместить свой визит к Фисе с этой поездкой.

Чтобы не возвращаться домой, а переночевать прямо у нее.

Фиса вернулась с листиком*, на котором покоилась изрядно обожженная жаром духовки фигура курицы.

Фиса торжественно поставила листик на деревянную дощечку посреди стола.

— Да не мельтешись. Сядь, – потребовал Глеб.

Фиса села.

В общем и целом она понимала, что через час они окажутся под оленями, несущими солнце в рогах. Только что дальше?

«А пусть, – подумала Фиса. – Пусть».

Глеб, опрокинув стакан самогона, смелее посмотрел на Фису.

Грудь ее падала и поднималась от волнения. Она резала перед глазами Глеба, мелькая декольте, эту несчастную курицу, потом обсасывала пальцы и улыбалась. Почти ничего не говорила. Волновалась. Глеб аккуратно объедал куриные косточки и смирялся с мыслью, что Фиса в общем ничего.

Для окончательного и полного смирения потребовалось полтораста самогона и куриная грудка с расползающимся в пальцах квашеным помидором.

Фиса после сотни грамм заболтала, порозовела. Синие тени из-под глаз растворились от тепла печки, лампы и самого Глеба, который в светлой футболке, вымытый и вычищенный, сам был золот…

Наконец, рассказав Глебу часть своей жуткой жизни в детдоме, Фиса замолчала. Подходил час икс.

Самогон был почат до середины.

Глеб был разгорячен. Бабка из-за шкафа что-то говорила, прося поесть.

Фиса сделала извиняющиеся глаза и, набросав на тарелку всякой еды, отнесла бабке. Та заурчала довольной собакой.

Фиса, утерев руки о полотенце, села поближе к Глебу.

Тот смотрел на Фису с пьяным вожделением. И у нее мешалось ощущение нереальности со страхом.

— А ты что меня позвала… – спросил Глеб неожиданно, понимая всю мерзость и нескладность ситуации. – Ты разве не знаешь, кто я?

— И чо? Это как-то меняет дело? – парировала Фиса.

— Да так. Я подумал, что такая дивчина, как ты, могла бы лучше себе найти.

«Куда лучше, – подумала Фиса. – Видел бы ты себя, Горемыкин».

Глеб взглянул вокруг, словно ища повод для того, чтобы ни в чем не усомниться.

— Я свободная женщина! – торжественно сказала Фиса внезапно глухим голосом, в котором еще остались ухарские нотки ее дневного матюгального тона.

И, подавшись к Глебу, прыгнула к нему на колени, обняв его ногами, сильными и костлявыми.

Глеб уткнулся в треугольничек декольте Фисы и почувствовал, что от нее все так же пахнет соломой, дешевым базарным мылом и телятником.

Фиса целовалась мастерски, не так, как Лиза. Совсем нескромно и властно, так, что Глеб на миг даже испугался.

— Неси меня, – оторвавшись от губ Глеба, заболевших от поцелуев, прошептала Фиса.

Он встал и, сделав шаг, вместе с ней упал на кровать.

— Лампу, лампу, – лепетала Фиса.