Рябиновый берег - Элеонора Гильм Страница 137

* * *

— А-а-а-а…

Сначала крик ее был недоуменным: отчего так больно, когда должно быть радостно? Каганьку она рожает, сына. Какие ж тут муки?

— Терпи, терпи, милая, – упрашивала ее Марья, невестина мать.

— А-а-а-а!

Потом проснулась в ней ярость: чего ж она должна посреди праздника, посреди застолья испытать такое? За что? Петр сидит там, пьет медовуху, будто и не мается она здесь, не кричит, не…

— На карачки-то встань, – ласково сказала Марья.

Нютка подчинилась. Колени – на старый тюфяк, сама – будто кошка, больная, измученная кошка, что еле двигается… «Мамушка, где же ты?»

Потом в ее «а-а-а» не было ничего, кроме страха: «А вдруг никогда не закончится?»

Так и было.

Ее трясло, тянуло и выворачивало. Бабы сказывали, это схватки, и велели тужиться сильнее. А куда сильнее?

— А-а-а-а, Богородица, помоги, помилуй, тебе ведомы муки мои.

Когда схватки отпускали ее ненадолго, на самую малость, Нютка падала на локти, слышала, как говорят про воды, про худое предзнаменование и то, о чем вовсе не хотелось слышать.

Шепотки эти перекрывало зычное Домнино: «Уймитесь, дуры. Ишь раскудахтались!» Она никогда не выбирала словечек.

Сколько минуло времени? За оконцем было темно. Но была ли то другая ночь или длилась все та же: для Ромахи и Параньки свадебная, для нее – погибельная?

Приходя в себя, вспоминала смутные материны речи про тяжкие роды. Про Лизавету, что потеряла дитя. Многое открылось ей теперь, когда рожала она и не могла разродиться, обливалась потом и кусала губы до крови.

Бабы и правда присмирели, давали ей водицы, глядели в срамной зев, из коего должен был явиться сын. Когда забрезжил рассвет, остались с ней Домна да Марья.

— Мужа моего… Петра сюда!

Бабы противились: нечего ему здесь быть. «Ежели помочь хочет – пусть разденется да в сенях стоит!» – сказала Марья.

И так дивен был тот обычай вологодской земли, что Нюта через муки свои – и то скривила губы, представив мужа, что стоял бы голым у чужой горницы[73].

— Петра! – вновь закричала она.

* * *

— Защити жену мою и сына, даруй им милость свою…

В честь кого из святых – Сусанны Вавилонской, Сусанны Салернской, Сусанны Ранской[74] – назвали женку, не ведал, оттого просил всех, надеясь, что не оставят они в заступничестве.

Ковши ходили по кругу, медовуха лилась не только в разверстые рты, но и за шиворот, на колени и застеленный душистым сеном пол. Трезвому глядеть на пьяных – что разумному средь дураков товарища искать. Он сел на лавку у входа, ждал, молился, да не решался в таком бедламе вытащить вервицу.

Не сможет родить.

Худо станет.

Дитя не будет дышать.

И еще дюжина жутких образов, невесть где почерпнутых.

В голову все лезло худое, будто не казак, а бабка-плакальщица. Всякое видал: иные мужики, у коих бабы рожают, и вида не подают, зубы скалят, пьют, а то и к девкам гулящим лезут, куражатся.

Такой срам не по нему, Петру Страхолюду, внуку Петра Качуры.

— Иисусе Христе, помилуй… – так шептал он, зная, что слова правильные отгонят страх и все худое.

Только не выходило. Средь молитвы кололо его рогатиной: не венчаны они, не муж и жена пред Богом, значит, дитя подвержено нечистой силе. Громкие песни сменились бормотанием и храпом.

Так разнилось сытое, пьяное довольство товарищей с метелью, бушевавшей за окном и в душе Петра, что он ощутил гнев. Тут же раскаялся: всяк на свадьбе веселится.