Рябиновый берег - Элеонора Гильм Страница 140

Сусанна взяла на руки сынка и, перекрывая его лепет, молвила тоненьким голоском:

— Спасибо тебе, крестная. Спасибо тебе, милая. Как мы без тебя…

Подруга тут же засверкала улыбкой, подхватила крестника и принялась отвечать так серьезно, будто тот действительно благодарил:

— Я тебя да мамку твою так люблю, ой как люблю…

Обе давно застили былые обиды и размолвки, холодную прорубь и белое-белое Дюково лицо взаимным сердечным теплом. За три месяца, прошедших с рождения Фомушки, они сблизились пуще прежнего.

— А сношенница твоя где?

Гостья покрутила головой, будто Параня могла сидеть под столом или прятаться в ином месте. Фомушка тут же решил, что это новая потеха, и принялся крутить головешкой вслед за ней. Светло-русый чуб с трудом поспевал за ним, и обе молодухи тут же засмеялись.

— Где Паранька-то?

— Матушке помогает. – Сусанна скребла ножом горелую корку и тихонько кляла себя.

— Ишь как. Живет да кувыркается здесь. А хлопочет там. – Домна даже подобралась, словно кошка перед прыжком.

— Знаю, тебе она не по нраву… Только Параня добрая, милая. И с Фомой помогает.

— Помогает!

Параня, Ромахина жена, действительно выручала Сусанну: укачивала дитенка, скребла полы, мыла судно, топила печь. Но чаще с самого утра убегала в родительский дом, где всегда нужна была помощь. Взамен ей давали молоко да сметану для Фомушки, деревянные ложки да миски – отец ее был мастеровитым. Но это не застило подмеченного Домной: в избе не появилась вторая хозяйка.

Сусанна решила, в семью мужнина братца лезть не станет: кто она, чтобы поучать? Ромаха да Параня ее ровесники, а то и постарше. Однако ж настойчивые вопросы разбудили в ней досаду.

А подруга забыла и думать про Параню. Фома, сидючи на Домниных коленях, успел измочить ее. Поднялась суета: дитя обтереть да переодеть в другую рубашонку, Домне приискать сухую одежу, посмеяться в три голоса – заняты были долго. И новая беседа потекла не сразу.

— Тебе Петр про Верхотурье-то сказывал? – Домна на миг оторвалась от крестника и опять запела ему медовым-медовым голосом: – Ой да будем жить в городе-граде да леденцы на палочке есть.

— Про Верхотурье… Сказывал, конечно, сказывал. – Сусанна не умела врать и тем порой тяготилась. Муж обнимал ее и сынка, обсуждал хозяйственные хлопоты, а про службу молчал – будто женка у него дурная да непонятливая.

— Скорей бы уехать с острожка. Да, да, Фомушка, уехать. Скучно тут, ни ярмарок, ни купцов. Душегрея новая, сапоги на каблуках – а показать их кому? Старому Оглобле да этим… пашенным. А ты, матушка, хочешь в Верхотурье? – Теперь Домна говорила тоненько, изображая Фому, а тот веселился, ему забава эта не приедалась.

— Не хочу. – Неуверенность сквозила в голосе, а потом, прислушавшись к себе, Сусанна молвила тверже, будто втаптывая словеса в деревянный пол: – Не хочу я из острожка уезжать.

— Отчего ж?

— Насильно меня сюда привез Петр. Рвалась я отсюда, словно птица из клетки. А потом поняла: не сыскать места лучше. Счастлива я здесь.

— Да ты разревись еще! Тут счастлива, а там еще лучше будет. Мужик у тебя добрый, как за тыном высоким.

Давно ли стращала она Сусанну, сулила ей тяготы великие от Петра? А теперь Домна с тем же пылом расхваливала – и не хотелось спорить. Даже казаки шутили, что Петр Страхолюд обратился в Добролюда, мол, сынок его да жена сотворили чудо.