Все началось с измены - Рина Рофи Страница 141

Он присел на край кровати, не отпуская моей руки,и просто сидел так, глядя на меня, а я смотрела на него. На его усталое, прекрасное, осунувшееся лицо. На этого человека, который, кажется, был готов свернуть горы, снести с лица земли любого, кто посмел меня тронуть. И в этот момент я поняла, что самая страшная боль — не в животе и не в голове. А в его глазах, когда он смотрел на меня и видел то, что со мной сделали.

В этот момент дверь палаты тихо открылась. Вошёл врач — молодой, усталый, но с доброжелательным выражением лица. Увидев, что я смотрю на него, он улыбнулся.

— О, Мария, проснулись? Замечательно, — сказал он, подходя к койке. Его взгляд профессионально скользнул по мониторам, затем перешёл на Маркуса, который не двигался с места, но его поза и взгляд ясно давали понять: «Говори быстро и по делу, не тревожь её».

Врач, кажется, это понял.

— Давайте проведём быстрый осмотр, — сказал он, уже обращаясь ко мне. — Как самочувствие? Голова? Горло?

Я кивнула, потом слабо махнула рукой, показывая, что всё болит, но терпимо.

— Голова… тяжёлая, — прошептала я. — Горло саднит.

— Это нормально, учитывая… — врач сделал многозначительную паузу, бросая быстрый взгляд на Маркуса, чьё лицо стало ещё более каменным. — У вас сотрясение, ушибы мягких тканей, гематомы. Но, к счастью, без переломов и серьёзных внутренних повреждений. Боль — от удушения и ударов. Пройдёт. Главное сейчас — покой.

Он посветил мне в глаза маленьким фонариком, попросил проследить за пальцем. Потом аккуратно прощупал живот. Я застонала, и рука Маркуса на моей руке сжалась.

— Извините, — сказал врач. — Но нужно. Всё в порядке, серьёзных повреждений нет. Продолжим капельницы с обезболивающим и противовоспалительным. И… — он снова посмотрел на Маркуса, — если будет нужно, можно пригласить психолога.

— Спасибо, — тихо сказал Маркус. Его голос звучал ровно, но в нём была сталь. — Мы… обсудим это позже.

— Конечно, — кивнул врач. — Спите, Мария. Тело само знает, как восстанавливаться. Вы — в надёжных руках, — он кивнул в сторону Маркуса и с лёгкой улыбкой вышел из палаты.

Когда дверь закрылась, Маркус снова обратил всё своё внимание на меня.

— Слышала? Покой. Сон. Это приказ, — сказал он, но в его гладах не было командного тона, только забота.

— Не хочу спать, — призналась я слабо. — Боюсь… что приснится.

Он помолчал, его лицо исказила гримаса боли — не физической, а той, что была глубоко внутри.

— Я буду здесь, — сказал он твёрдо. — Всю ночь. Буду держать тебя за руку. И если ты начнёшь беспокоиться во сне… я разбужу. Обещаю.

Он снова присел на край кровати, не отпуская моей руки, и начал медленно, монотонно рассказывать что-то о доме. О том, что Демид нарисовал для меня картину «самая здоровая клубника». Что Георгий испёк новый торт, но пока ждёт моего возвращения. Что бассейн уже привезли, но не распаковали — ждут хозяйку.

Его голос был низким, успокаивающим бархатным гулким. Я слушала, глядя в потолок, чувствуя, как его пальцы переплетаются с моими. Боль отступала на второй план, уступая место истощению и этой странной, хрупкой безопасности. Веки становились тяжелыми.

— И он сказал, что без тебя «Монополия» — не игра… — доносился до меня его голос, уже будто из далека.

Я не сопротивлялась больше. Позволила тёплой тьме накрыть себя, зная, что на другом конце этой темноты его рука будет жать мою и это знание было сильнее любого страха.