Рябиновый берег - Элеонора Гильм Страница 148

* * *

Здесь, в Верхотурье, их шпыняли, будто сосунков. Поди туда, принеси то.

Надоело киснуть в Рябиновке – скукотища, ни вина сладкого, ни игры толковой. Явились в большой острог – а толку?

Поглядел на крепкий затылок старшего братца – так разгорячился, что шапку стянул. Ноги движутся, будто и не человек вовсе, руками машет в лад. Не поспеть за ним! Ромаха подавил привычное раздражение и принялся тешить себя запретным. И не накажет никто – ведь все в голове у него. Выкусите!

Сам не знал, чего он такой бедовый.

Полно, разве бедовый? Что худое сотворил?

Играл в зернь – кто ж не играет.

Пил? А найди казака, у какого сухо в глотке!

Девки веселые? Так к ним всяк ходит. Окромя братца.

Все с ним, с Ромахой, ладно. И нет его вины, что синеглазую да полногрудую отобрали. Сейчас бы ему улыбалась, его сынка бы кормила. Не прятала белое да сладкое. Испить бы дала… А дальше думы его вели в такие кущи, что жутко делалось.

Все старший братец. Страхолюд, окаянный вор.

— Оста-на-а-авливайся! – разнесся по округе крик десятника. Какая-то хищная птица заклекотала в вышине.

Трофим углядел на дереве зарубки – три кособоких угла. Так местные отмечали, что рядом селение. Теперь им надобно туда прийти, вести степенные разговоры со старейшиной, забрать ворох шкур, оставить подарки – ежели ясака будет довольно. Тоска!

Ромахе надобно было иное: походы в неизвестные земли, выстрелы из пищали – да чтобы все боялись. И золотой на шапку[80]. Ермак и его казаки – всяк о них знал, отдавал должное смелости да смекалке. А он, Ромаха, Бардамаев сын, чем хуже?

Через пятьдесят шагов обнаружили еще одну зарубку – те же три кривых угла. Афоня принялся шутить, мол, инородцы нарочно наделали зарубок, чтоб казаков запутать. И то верно. Кому ж хочется пушнину отдавать?

— Пойдем по двое, – решил Трофим. – Мы с Афоней проверим эту зарубку. А вам, братцы, туда наведаться надобно. Оглобля, земля ему пухом, места эти знал как свои десять пальцев. А я вверх по Салде не ходил.

Все перекрестились, поминая добрыми словами Фому Оглоблю, характерника родом из станицы на Дону. Каждый был обязан ему: кто вправленной головой, кто зашитой раной, кто неведомой хворью, что покинула тело, будто бес вылетел.

— Вслед за мной иди, не отставай, – сухо велел братец.

Будто Ромаха малый да безмозглый и ничего не разумеет. Когда его за взрослого считать будет?

Чуть не спросил о том. Сдержался. Чего посреди зимнего леса, заснеженных уступов, быстрого бега на лыжах заводить нелепые споры? Они так и двигались молча. Меж деревьев вилась еле заметная тропа, и то давало надежу, что зарубка верная, приведет к селению.

— Гляди, капище басурманское! – выкрикнул Ромаха. Он первый разглядел, не братец.

За невысокими разлапистыми елями и верно обнаружилась поляна, где местные поклонялись своим божкам. Самый высокий из них, высеченный из цельного дерева, старик с морщинистым лицом, неприветливо глядел на пришельцев.

— Тьфу, нехристи, – плюнул Ромаха на снег.

Хотел уже подобраться поближе да рубануть топором – зря, что ль, висит на поясе, – да братец остановил:

— Не трогай. Их дело, кому молиться.

— Помнишь, поп говорил, крестить поганых надобно? А ты чего ж?

— Трофим сказывает не трогать. Ежели они люди мирные, нам худого не делают, наши церкви не разоряют, так и мы должны уважать.