Мой сводный Амир. Я тебя укрощу, сестрёнка! - Алекс Стар Страница 15

8

Джихан замирает надо мной, его лицо искажается от звериного удивления и ярости.

— Какого хуя?!

Дверь, не выдержав второго удара, срывается с петель и с грохотом падает. В проеме, залитый светом из коридора, стоит он.

Амир.

Он не кричит. Не произносит ни слова. Он просто стоит, и в его позе, в сжатых кулаках, в напряженной челюсти — вся ярость мира. Его глаза, обычно насмешливые, сейчас горят холодным огнем. Он смотрит на Джихана, придавившего меня к кровати, на мое разорванное платье, на мое заплаканное лицо.

— Султанбаев? — Джихан пытается сохранить наглость, но в его голосе пробивается трещина страха. Он медленно отползает от меня, прикрывая свою наготу.

Амир делает шаг вперед. Всего один. Но Джихан отскакивает к стене, как побитая собака.

— Ты что, не понял, что она тебя не хочет? Вставай. Одевайся. И исчезни, — тишину взрывает голос Амира. Он тихий, низкий, но в нем такая сталь, что Джихан, не говоря ни слова, начинает натягивать джинсы, руки у него дрожат.

Амир не смотрит на него. Его взгляд прикован ко мне. Он подходит к кровати, снимает свою кожаную куртку и накидывает ее на мои плечи. Куртка пахнет им — ветром, дорогим табаком, его кожей. Этот знакомый, мучительный запах заставляет новые слезы хлынуть из моих глаз.

— Тихо, — он говорит мягко, совсем не так, как секунду назад. Его пальцы, теплые и уверенные, касаются моего запястья, все еще зажатого в невидимых тисках страха. — Все кончено. Я здесь.

Он помогает мне сесть, закутывает в куртку плотнее. Я не могу говорить. Я могу только смотреть на него, на его лицо, на котором сейчас нет ни капли насмешки или снисхождения. Только боль. И какая-то дикая, первозданная ярость, которую он с трудом сдерживает.

Джихан, уже одетый, крадучись пробирается к двери.

— Султанбаев, я просто… она сама…

Амир поворачивается к нему. Медленно. И снова не говорит ни слова. Просто смотрит.

Этого взгляда хватает, чтобы Джихан, пробормотав что-то невнятное, пулей вылетел в коридор.

Тишина, которая наступает после его ухода, гудит в ушах. Я сижу на краю оскверненной кровати, дрожа мелкой дрожью, в куртке, которая пахнет спасением.

Амир подходит ко мне, присаживается на корточки, чтобы быть на одном уровне со мной. Его глаза ищут мой взгляд.

— Милана. У тебя что-то болит? Он тебя… Он сделал тебе больно?

Я качаю головой, сжимая края куртки у горла. Нет. Физически — нет. Но внутри все разорвано в клочья.

— Я… я не хотела… — начинаю я, но слова застревают в горле.

— Я знаю, — он перебивает меня, и в его голосе нет осуждения.

Только усталость. Глубокая, беспредельная усталость. — Я все видел. Из окна больницы. Видел, как ты села в его машину.