Время ласточек - Екатерина Блынская Страница 151

— Кузнечик… не надо, не надо, отпусти, все закончилось. У нас все закончилось.

— Вот я встал на колени. Если в этом была твоя цель, что я, мужчина, стою на коленях перед тобой… А могу ведь в один миг тебя сейчас убить. У меня и Тёма с собой. Одним ударом. И тебя, и меня. Тебе не страшно? Или ты меня сюда привела, чтобы я тут умер сам? Зачем мне такая жизнь?

— Ты не умрешь, Кузнечик. Ты переживешь и это, – прошептала Лиза, трогая его мокрое от слез лицо. – Ты сам этого хотел. Когда поцеловал меня возле Карамета, помнишь? Ты был пьян, а я помню это. Ты сам решил это начать. И начал, и продолжил. И теперь продолжаешь как агонию. Ты же сам убиваешь быстро. Ты говорил. Тогда зачем это долгое и бесполезное дыхание… Общее. Оно сбилось у нас. Оно ушло.

— Куда делись твои волосы, зачем ты их отрезала? – спросил Глеб горестно, поднимая на Лизу блестящие глаза. – Как тебя теперь узнает и лес, и река, и песок… Ты чужая. И голос твой другой.

Глеб опустил руки, и Лиза тоже опустилась к нему, пытаясь в кромешной темноте понять, что сейчас с ним.

Он зажег спичку. Их перепачканные лица осветились маленьким огнем и ожили.

— Отец сказал, что ты вешался и тебя… вынули из петли. Кто вынул? – спросила Лиза странным голосом.

— Я оборвался, а Маринка… оказалась рядом.

Спичка погасла, Глеб зажег другую. Лиза, еще раз сдвинув брови и дрожа, посмотрела на него с болью.

— Я не хотел без тебя жить, но раз меня вытащили… – чуть слышно сказал Глеб.

Они снова оказались в темноте.

— Живи без меня, Глеб, – сказала Лиза и обняла его.

Он понимал, что уже больше никогда не сможет ее обнять. Это была единственная и последняя возможность.

Ему хотелось окаменеть от своей слабости и стыда. Точно камень, брошенный в ручей, он останется в этом ручье навсегда, и его заест песок, но он не сможет изменить русло и повернуть воду вспять.

От этой слабости Глеб не мог говорить и только принимал тепло Лизы. Возможно, последнее тепло, данное ему судьбой и сжалившимся над ним Богом, так странно обронившим эту милость…

Сколько они так простояли на коленях, – может быть, полчаса, может быть, меньше, – они не поняли. Отходя от хмеля, Лиза и Глеб, не касаясь друг друга, вышли на дорогу и возвращались на расстоянии.

Он махнул ей рукой, обернувшись и пытаясь улыбнуться, и исчез в темноте.

Вечером следующего дня она, Ленусь и Мишуня уехали.

Мать и Григорьич, разобравшись с хозяйством, уехали к февралю. Они вернулись в Антоново только в конце апреля, сажать огород, но Лизы с ними не было. Она училась и до июля ждала сессию. В мае Глеб ушел в армию. Нина Васильевна и Григорьич провожали его от вокзала, и он обнял их на прощание, как родных.

— Пиши, – сказала Нина Васильевна, плача. – Мы будем ждать. И прости нашу дуру. Она такая, ничего не сделаешь…

Как только Глеб уехал, Нина Васильевна набрала Лизе. Теперь не было проблем со связью – появились сотовые.

— Лизка, он ушел в армию. Да, слава богу, дожил.

* * *

Через двое суток Глеб сидел в павильоне метро «Октябрьская», на полу, вместе с другими призывниками. Его должны были отправить в Нижегородскую часть. В стройбат. Вместе с Пуховым, которому так не шла новая прическа…

Он ждал, сидя на вещмешке и глядя в голубую арку павильона станции. Ему казалось, что здесь, под землей, есть свой кусочек неба, но это была всего лишь синяя краска за стеклом. Лиза в это время ехала с учебы, занятая новым мобильным телефоном, подаренным ей Ленусью. Пока в телефоне были только три номера. Ленуси, Мишуни и Фильки.