Рябиновый берег - Элеонора Гильм Страница 152

«Успел, успел, не оставил в беде, привел подмогу!» – громко пело внутри.

А тихонько, под ложечкой пришептывал какой-то гаденький голосок: пришел бы позже, рыдал бы да корил себя. А потом… Стал бы защитником вдовицы с малолетним сыном. Стыдные, дурные мечты. Ромаха краснел и все ж обнимал братца, раз за разом сказывал, как добрался до вогулов, как привел подмогу.

Ночевали они сытно и тепло. Молодой крепкий князек – или кто чином поменьше, в том Ромаха не разбирался, – велел накормить их олениной, икрой, вываренной в рыбьем жире, и хлебом с коричневыми сгустками крови.

Девка – длинные темные косы, лукавые губы – играла на изогнутых гуслях что-то печальное. Длиннокрылая птица, рисованная на ее руке чем-то темным, словно пыталась вылететь из чума. Петр и князек вели разговоры то ли на русском, то ли вогульском, а на Ромаху напала нежданная кручина.

* * *

Ясака взяли, сколько положено – пять сороков и дюжину соболей, бобров два сорока, белок немало.

— Тебе защита, – сказал князек и дал Петру что-то мелкое и неказистое, завернутое в кожу.

Страхолюд поклонился и поблагодарил. И лишь потом, когда зашли в лес, Ромаха выхватил у него дар – там оказался каменный волк с огромной мордой и оскаленными зубами[83].

— Лучше выкинуть.

Петр лишь усмехнулся и убрал в заплечную сумку вогульского волка.

«Не понять братца. На кой черт нужен идол, даренный нехристями? Тьфу!» – плевался Ромаха несколько верст, но молчал о том. Попробуй скажи.

Через день они встретились на том же месте с Трофимом и Афоней. Те взяли ясак у вогулов, что жили ниже по Салде, спокойно, без лихости. Ромаха вновь слушал, как Петра хвалили за смелость. О том, кто шел за подмогой один через буераки, и не вспомнили.

Тогда Ромахе открылась истина: ежели бы он заблудился да не явился вовремя к братцу, сейчас бы терзали его муки адские. Только помучался бы один раз. А так исходить завистью жгучей всю жизнь.

Если не сделает чего путного.

* * *

Сквозь плеск водицы и визг сынка, который не желал мыться в лохани, Сусанна услыхала лай псов и какой-то шум. В подворье Леонтихи банька была крохотная, покосившаяся, сколоченная на скорую руку. Но и такая в радость.

Сусанна наспех промыла волосы щелоком, потерла тело, со стыдом ощутила тоску по мужу и его жарким губам. «А вдруг вернулся», – мелькнуло в ней, но тут же погасло. Знала, так быстро не возвернется – немало юртов надобно казакам обойти.

— Встречай гостей! – Домна сама выскочила ей навстречу – нарядная, румяная, веселая.

И Фомушка тут же потянулся к ней, негодник.

Богдашка уже трескал за обе щеки – в каждой руке по пирогу, будто кто отберет. Леонтиха завела тесто и еще до рассвета принялась стряпать птах. С большого глиняного блюда пытались взлететь сорок жаворонков – по числу мучеников[84].

— Сынок, все не смолоти, – ласково сказала Домна, – с кем весну-то звать будешь?

— Непременно нужно звать!

Старая Леонтиха, в которую жаворонки будто вдохнули силы, суетилась вокруг гостей, поддакивала громогласной Домне, наливала кваса Богдашке, казалось, даже спина ее выпрямилась в честь праздника.

— Всех позовем да сами в гости сходим, – подмигнула Домна.

Во дворе отыскали шест, привязали к нему пять птичек – боле не уместилось, подняли вверх.

— Жаворонки прилетели, на голову детям сели. Повторяй, Богдашка, – велела Домна.