Поэма о Шанъян. Том 1–2 - Мэй Юйчжэ Страница 167

— Верно. Мой сын скоро станет императором. Я хочу, чтобы он занял драконий престол, чтобы множество поколений восхваляли его как хорошего императора!

Я внимательно посмотрела в ее глаза, пытаясь понять, насколько ясно она видит.

— Но он ненавидит меня! Они все ненавидят меня!

Она крепко сжала мою руку, и я почувствовала, как она дрожит. В уголках ее глаз собрались морщинки.

— Он не хочет говорить со мной, отказывается видеться! Он мне жизнь сломал! Он пытается низложить меня! Шлет людей, чтобы убить меня! Меня ненавидит даже родной сын! Что я сделала не так?! Я столько лет думала о тебе, терпела тебя, во всем потакала тебе… Что тебе еще от меня нужно?!

Тетя вдруг громко рассмеялась, цепляясь за меня и не отпуская, пока смех не сменился кашлем. Ее глаза полыхали от отчаяния и печали, а ногти начали впиваться мне в кожу. Служанки бросились к ней, пытаясь удержать. Я же настолько перепугалась, что не могла понять, о чем она говорит. Что бы я ни говорила, мои слова не успокаивали ее. Напротив – она только сильнее раздражалась и выходила из себя. Придворный лекарь еще не пришел, сердце мое сжималось от тревоги. Вдруг прибежала юная дворцовая служанка – в руках она сжимала едва заметный пузырек. Встав передо мной, она очень быстро заговорила:

— Ванфэй, рабыня видела, как Ляо-гугу давала императрице это лекарство. Каждый раз, когда императрица выходит из себя, ей нужно принять лекарство из этого нефритового пузырька.

Этой хрупкой и миловидной дворцовой служанке на вид было не больше четырнадцати-пятнадцати лет. Нахмурившись, я забрала пузырек из ее рук – внутри плескалась изумрудная жидкость с нежным ароматом лекарственных трав.

Тетя злилась только сильнее, она кричала во весь голос и громко ругалась. Больше она меня не узнавала. Молодая служанка, низко склонившись, отошла в сторону. В этот момент с порога донесся голос другой служанки:

— Докладываю ванфэй – Юйчжан-ван и канцлер прибыли ко дворцу!

— Скажи им, чтобы ждали снаружи!

Тетя так громко ругалась и несла бред – как она в таком состоянии сможет приветствовать господ? Без колебаний я влила лекарство тете в рот. Продолжая биться в руках служанок, она постепенно успокоилась. С уставшим видом тетя легла в постель и заснула. У меня внутри все сжалось от переживаний, когда я посмотрела на ее измученное лицо. Уже собираясь встать, я вдруг заметила торчащий из-под подушки край шелкового носового платка. Переведя взгляд на лоб тети, я заметила, что на нем искрились капельки холодного пота. Вздохнув, я достала платок и утерла пот. Вот только платок был странный: мятый, пожелтевший от старости, с пятнами от чернил. Развернув его, я увидела едва заметную строчку текста: «Цинь и сэ [195] в руках твоих, будет радости полон дом» [196]. Я присмотрелась, стараясь понять, кому принадлежит этот сильный, но изящный почерк. Сердце мое пропустило удар – во всей Поднебесной не было второго человека, который мог бы написать эту строку, – он единственный, кто среди всех при дворе и в народе славился своей каллиграфией. Все высокопоставленные лица и ученые пытались копировать его стиль письма, который в народе прозвали «теплым почерком». Его имя едва не сорвалось с моих губ – Вэнь Цзуншэнь, второй канцлер, осужденный за сговор с внешним врагом с целью совершения мятежа. Когда его бросили в тюрьму, тетя подала ему отравленное вино.