Бывшие. Любовь, удар, нокаут - Ария Тес Страница 17

— Та… — отмахивается она, — Мол, мужик хочет увидеть «кошечку во мне», а во мне живет только кот из Мастера и Маргариты.

— Кот-Бегемот.

— Да, он самый.

— Баян.

— Что?

Издаю смешок и мотаю головой.

— Ничего. Давай сразу к делу перейдем, ладно?

— О чем это ты…

— Бабуль… не надо. Я тебя очень люблю, но твои эти «заходы издалека» меня дико раздражают, — открываю глаза и смотрю точно на нее, — Говори, что ты хотела сказать, и закончим с этим.

Бабушка поджимает губы и с нареканием глядит в ответ. Она все такая же строгая, резкая, порой безумно грубая женщина, только теперь я не могу и никогда не назову ее жестокой. Язык не повернется. Не после всего того, что было…

Куда я поехала после Москвы? Разумеется, к ней. И что она сделала? Бабушка ничего у меня не спросила. Она просто дверь открыла пошире, помогла вещи затащить, а потом сделала мне какао с вафельными трубочками.

С тех пор и живем так… хотя она уже давно не боится меня обидеть или ранить. Либо считает, что я все забыла, либо просто не считает, что я имею право и дальше сопли на кулак наматывать. Второй вариант, кстати, более вероятный… ну, да ладно. Я с ней согласна даже, но… все равно. Разговор, который мне предстоит — как тому самому Бегемоту против шерсти. Или по-простому: уж точно никакого «не шалю, никого не трогаю, починяю примус». Все на максималках. Я еле себя сдерживаю…

Скрипит табурет. Бабушка опускается на него, кладет свои руки на стол и чуть хмурит брови, отчего ее морщинки становятся еще глубже.

— Не хочешь «вокруг да около», Марусь?

— Не хочу.

— И хорошо. Я тоже всего этого не люблю, знаешь ведь…

Смешок вырывается из груди, я взмахиваю рукой с приглашающим жестом, мол, давай. Жги.

Бабушка неодобрительно качает головой. Пусть я всем своим видом и показываю дикое отторжение, и она знает, что мне не понравится то, о чем она будет говорить дальше, а разница-то в чем? Ее это не остановит.

Моя бабуля… ее надо знать довольно хорошо, чтобы любить. Наверно, я знаю, потому что люблю… вот только оттого не легче мне переносить ее фирменную черту: убежденность в собственной, абсолютной правоте. Если она считает, что то, как она думает — правильно, значит, это правильно. Точка.

— Сколько это будет продолжаться, Марусь?

Ну вот. Стартанули…

Поджимаю губы и перевожу взгляд в окно. Там хоть глаз выколи… даже гроза притихла. Подслушивает, наверно…

— Тебе двадцать пять всего! А ты от всего мира закрылась! Это неправильно и…

— Я тебя перебью сразу, окей? — холодно чеканю, потом смотрю на нее прямо и жестко, — Как ты себе представляешь по-другому? Что мне прикажешь делать?

Бабушка прищуривается.

— Ты со мной в эти игры не играй, Мария! Знаешь, что тебе делать. Ты. Прекрасно. Это. Знаешь.

— Нет.

— Маша…

— Я сказала — нет!

— Господи, вы посмотрите на нее! Гордая, значит?!

Кулаки непроизвольно сжимаются до белых костяшек. В такие моменты я забываю обо всей своей любви: я ее люто ненавижу…

Какого черта ты несешь?!

— Тебе двадцать пять!

— Я знаю, сколько мне лет!

— И что?! А?! Что?! Нравится такая жизнь?! Работаешь, света белого не видишь! Сразу домой! Ма-ня! Ау! Окстись! — бабушка щелкает пальцами перед моим носом, — Так вся твоя жизнь пролетит, а ты и не заметишь!

Спокойно. Дыши.

На миг прикрываю глаза, потом резко расслабляюсь и тихо у нее спрашиваю.