Зараза, которую я ненавижу - Ксюша Иванова Страница 19

Внутри виден уголок бумажника, права в ламинированном чехле, телефон.

Одним пальцем приподнимаю край сумки, косясь на дверь — мало ли, вдруг кто войдёт, вопросов не оберешься!

Мне стыдно и страшно — вдруг кто-нибудь застанет за таким вот занятием, но предчувствие, что туда надо заглянуть, пересиливает стыд.

Под бумажником нитяной браслет.

Вздрагиваю, коснувшись его.

Узна ю.

Мой. Я его когда-то Никите делала.

По коже мурашки бегут от неожиданной мысли — Воронец хранил мой подарок все эти годы? Зачем?

Трогаю туго переплетённые яркие нитки. Они потерты и растрепаны, как будто все эти годы… он носил браслет!

Это… неожиданно.

Это немного меняет тональность.

Я не позволяю себе вдуматься, но глупое сердце сжимается.

Яська, это ничего не значит! Подумаешь, браслет! Да может, он засунул его в эту сумку сто лет назад и забыл думать! И просто так совпало…

Но сам факт… заставляет меня вернуться к двери, ведущей в старую часть дома. И отпереть замок. Потому что если хранил, то я его ТАМ одного не могу оставить, каким бы мудаком он не был!

Вопреки моим ожиданиям, Воронец в ту же секунду не выходит из тёмной жуткой комнатухи.

Заглядываю внутрь.

— Эй! Э-э-эй! Воронец! Ты здесь?

В ответ тишина.

Внутри никого.

Идти во владения старой ведьми очень не хочется. Потому что я не знаю, как другие, но я там, внутри, просто-таки ощущаю её присутствие! И её злобу! Ох, как она ненавидит всех людей! Ох, как желает, чтобы всем было плохо. Только она не может ничего сделать.

— Воронееец! — зову, переступая порог.

Там, внутри дома, много комнат. Но я дальше этой, самой крайней, ни разу не была. И не желаю быть.

Там — её владения, её жилище, хоть её самой уже нет на этом свете. Мама говорила, что мне передалось что-то такое, особенное от цыган, по отцовской линии. Я и сама попрой ощущала это. Вот, например, в тот день, когда увидела Никиту с женщиной возле дома. Меня словно кто-то в спину толкал именно в тот день, чтобы шла к нему.

Как будто этот кто-то хотел мне глаза открыть.

Но… Воронец всё ещё остаётся отцом моей дочери. Пусть отцом никудышным. Но я не могу его там… Мало ли… Вдруг эта ведьма с ним что-нибудь сделает.

С опаской на цыпочках пересекаю комнату и, отодвинув одеяло, перекрывающее вход в другую комнату, заглядываю туда.

И меня вдруг сметает ураганом. И пискнуть не успеваю, как оказываюсь впечатанной в стену спиной, а грудью… в твёрдое тело Воронца.

Зачем? Почему?

Не понимаю.

Да мозг и не желает понимать.

Мозг желает… думать о том, что ладно бы просто поймал и прижал… Ну, мало ли какие у мужчины реакции в критической ситуации (а она реально критическая — оказаться запертым в этой комнате, где старая ведьма жила!).

Но он зачем-то по волосам меня гладит!

А его сердце так бешено пульсирует в мою грудь, что мое, отзываясь на это биение, набирает скорость тоже.

Пахнет так же, как раньше. Умопомрачительно. Я этот запах не забыла! Хоть и надеялась забыть…

И ощущение мужского тела, крепкого, твёрдого под моими выставленными перед собой ладонями делает меня дурочкой — я знаю, что нужно оттолкнуть и уйти, но не могу!

Скажи ему! Скажи, чтобы отпустил!

Но я позорно молчу, пытаясь ещё хоть на минуту продлить крышесносное ощущение его объятий!

В комнате темно. И может… Может, он меня принимает за кого-то другого? Потому что разве стал бы он меня…