Бывшие. Голос из прошлого - Галина Колоскова Страница 20

— Я не имею на это права, — вдруг говорит он так тихо, что я едва разбираю слова. — Не имею права стоять здесь. Не имею права на него смотреть. После всего…

Он замолкает, проводя рукой по лицу. Жест настолько усталый, такой человечный, что сердце сжимается в груди.

— Но я хочу, — в сорвавшемся голосе проскальзывает щемящая надежда. — Боже, как я хочу всё исправить. Стать… хорошим отцом. Хоть каким-то отцом. Если он… если ты… позволишь.

Во мне борются два чувства. Голос разума, выстраданный годами борьбы, кричит: «Осторожно! Он снова может причинить боль! Он чужой!» Но другой, более глубокий, материнский и… женский, видит его боль. Настоящую, неприкрытую. Ту, что звучала в ночном эфире.

Я не думаю. Я иду к двери комнаты сына. Рука сама ложится на холодную ручку.

— Он спит, — шепчу, встречая взгляд Клима. Серые бездонные глаза полны страха и ожидания. У меня перехватывает дыхание. — Не буди его.

Он молчит. Кивает, затаив дыхание.

Я медленно, бесшумно открываю дверь.

Комната Данила залита мягким светом ночника в форме луны. Воздух пахнет детским кремом и сном. Мой мальчик уснул, зарывшись носом в подушку. Тёмные длинные ресницы лежат на щёчках. Маленькая ладошка сжимает край одеяла с роботами. Он совершенен.

Клим замирает на пороге. Не издаёт ни звука. Не дышит. Восторженный взгляд прикован к маленькой фигурке в кроватке. Он поедает сына глазами, впитывает каждую деталь — взъерошенные светлые волосы, веснушки, рассыпанные по носу, пухлые губы.

Я вижу, как его лицо меняется. Суровые черты смягчаются. Глаза теплеют, в них появляется что-то хрупкое, незащищённое. Он смотрит на сына, как на чудо. Как на самое большое и невозможное сокровище в своей жизни.

По жёсткой, бритой щеке, медленно, преодолевая сопротивление, скатывается слеза. Она блестит в синем свете ночника, как алмаз. Скупая мужская слеза, в которой — целая вселенная боли, сожаления и надежды.

Клим не смахивает её, позволяет упасть.

Он делает едва заметный шаг вперёд, к кроватке. Его пальцы тянутся, чтобы коснуться, ощутить тепло сына, убедиться, что это не сон.

Но в сантиметре от плеча Дани рука замирает. Он не решается. Сжимает пальцы в кулак и медленно опускает руку.

Чувствую душой его мысли. Его ощущения. Он не имеет права. Ещё не имеет.

Он стоит. Смотрит. И дышит в такт ровному, спокойному дыханию нашего сына. Мощная грудь поднимается и опускается. Мне кажется, он впервые за долгие годы дышит по-настоящему. Не для того, чтобы выжить. А для того, чтобы жить.

Проходят минуты. Может, час. Я сижу на корточках, прислонившись спиной к стене, растираю ладонями затёкшие ноги. Время в этой комнате потеряло свой смысл.

Наконец, Клим отрывает от Данила взгляд и смотрит на меня. Его глаза сияют влажной яркостью.

— Спасибо, — он произносит одно-единственное слово, но в нём больше смысла, чем в самых длинных речах.

Он медленно, отступая на цыпочках, выходит из комнаты. Иду следом за ним. Так же тихо закрываю за собой дверь.

Мы снова в зале. Но что-то изменилось. Воздух больше не висит тяжёлым грузом. Он дрожит от чего-то нового. Хрупкого и пугающего.

— Я пойду, — говорит Клим тихо. — Тебе… вам нужно отдохнуть.

Я киваю. Да. Мне нужно остаться одной. Переварить произошедшее. Понять, что делать дальше.