Зараза, которую я ненавижу - Ксюша Иванова Страница 25

Тихонько отпираю дверь.

Господи, Валюша такого мне наговорит, когда поймёт кого именно я к нам притянула!

Что ж ты делаешь, Яська?

Я не знаю, как вообще так получилось! Просто Мирон спешит домой, у него там семья и дети. Лаванда снимает комнатку у злобной мегеры в двушке и туда ну никак не может привести мужчину. А где Серёга обитает никто не знает — он нелюдим и практически ни с кем не общается. Куда было Воронца везти? Не на улице же бросать пьяного человека?

Мои спят уже — в квартире тишина и темнота. Только в прихожей и горит старинное бра на стене.

Прислонив пьяное тело к стеночке в узкой прихожке, Мирон с надеждой смотрит на меня:

— Дальше сама справишься?

Киваю, молча машу ему, отпуская.

Ну, вот, Ясенька, ты снова сотворила глупость. Ты же клялась себе, что ни за что и никогда не позволишь ему даже приблизиться к Розочке. И ты сама привела его в свой дом!

Воронец начинает съезжать по стеночке на пол.

Подхватываю его, подскользнув под руку.

— Никита! — шепчу, слегка похлопывая по щеке. — Никита, давай, открывай глаза! Помогай мне!

Открывает. Смотрит удивлённо, как будто видит в первый раз:

— О, Ясенька! Ты настоящая? Или снишься мне снова?

Обманщик! Льстец! Только недавно с мамашей любезничал!

— Садись давай! Разую тебя, — усаживаю на танкетку.

С готовностью сползает, улыбаясь мне.

— Яська, стоп! Не трогай кроссовки! Подвинься поближе! — тянет руку к моему лицу, подаваясь вперёд так, что приходится, действительно, приблизиться, чтобы не свалился вперёд лицом.

— Тише! У меня тут… все спят уже!

Трогает пальцами мою щеку. Удивляется.

— Настоящая!

— Ты придуриваешься, что ли, Воронец? Мы с тобой целый день сегодня вместе на мероприятии работали. Что за…

Но он не слушает. Перебивает:

— А кто у тебя тут спит, а? Муж и семеро козлят… то есть… цыганят?

— Так! Замолчи! Давай сюда ногу!

С трудом стягиваю с него кроссовки.

Куда его укладывать-то?

Валюша спит в своей комнате. Там всё под неё приспособлено — так чтобы с коляски без посторонней помощи переместиться на кровать.

У Розочки — своя маленькая детская спаленка.

А я — в зале. На раскладном диване.

Койко-мест больше не предусмотрено.

— Вставай, алкоголик! Как тебя могло развезти так от нескольких рюмок? Я не понимаю!

— Это меня от горя так… развезло, — опираясь на меня, встает.

— Господи! Какое у тебя-то горе может быть? Никто ж не умер. Сам — вон, какой здоровенный. Денег море. Горе у него!

— Ты ж меня бросила. Вот и горе!

Как там говорится? «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке»? Бред! Вот у Воронца так не работает! Он в пьяном состоянии выдумывает покруче, чем в трезвом.

Завожу его в зал. Усаживаю в кресло.

— Сиди. Сейчас диван расстелю.

— Мы вместе спать будем? — интересуется деловито.

Нет, ну, наглец! Поразительно просто!

— Учти! Не дай Бог, начнешь ручонки свои распускать! Я тебе устрою тогда! На улице ночевать будешь!

— Вот еще! Нужна ты мне больно! У меня, знаешь, сколько желающих ручонки мои… это… ощутить на себе.

— Ну, вот и ночевал бы с желающими! А то, может, такси тебе вызвать? Еще не поздно!

— Не-не! Чо сразу такси? Я не дойду до него!

Стелю на разложенном диване свежую простыню, кидаю свою подушку с новой наволочкой и одеяло.

— Всё! Укладывайтесь!

Смотрит на меня неожиданно осмысленно. Мне казалось, что он на такой взгляд уже и не способен сегодня!