Я. Тебя. Сломаю - Ольга Дашкова Страница 26

Босфор за окном переливается под солнцем, но его красота теперь ядовита, красива и смертельна. Мимолетный сон был как кошмар, глаза жжет от слез, а голова гудит. Я подвела своего друга.

Но Амир… Он – корень всего этого, и моя ненависть к нему горит ярче, чем солнце над Стамбулом в самый жаркий день.

Стук в дверь разрывает тишину, вздрагиваю, инстинктивно сжимая кулаки. Ключ поворачивается с ленивым скрипом, и в комнату входит пожилая женщина. Ее лицо, изрезанное морщинами, как старый пергамент, кажется знакомым, но я не могу вспомнить, где видела ее.

Платок, повязанный на голове, вышит мелкими розами, такие же на темном платье. В руках она держит серебряный поднос, на котором стоят миска с супом, чашка чая в стеклянном стакане с золотой каймой и тарелка с пахлавой, посыпанной фисташками.

Меня решили покормить?

Аромат чечевичного супа заполняет комнату, мой желудок предательски урчит, напоминая, что я не ела со вчерашнего дня.

— Ешь, девочка, – говорит женщина, голос хриплый, но мягкий. Она ставит поднос на стол, поправляя платок. – Не дело морить себя голодом. Силы тебе понадобятся.

Смотрю на нее, прищурившись. Ее глаза, темные, как маслины, смотрят на с укором, но в них есть и что-то еще – жалость, которая режет как нож. Я не хочу ее жалости. Не хочу ничьей жалости.

— Не голодна, – отрезаю, вставая с кровати. Гордость – единственное, что у меня осталось. – Забери это. Я не ем из рук тех, кто держит меня в клетке.

Она качает головой, губы сжимаются в тонкую линию.

— Упрямая, как ослица на базаре, – в ее тоне нет злобы, только усталость. – Я Фериде, служу в этом доме дольше, чем ты живешь на этом свете. Видела таких, как ты, девочка. Все они кричали, бились, а потом ели, пили и жили дальше. Таков порядок вещей.

— Порядок? – почти смеюсь, но смех горький, как недопитый кофе. – Это не порядок, это цепи. Амир думает, что может купить меня своей едой, своим домом, своими угрозами? Пусть подавится своим супом.

Фериде смотрит, глаза щурятся, как у кошки, которая видит что-то любопытное.

— Амир Ахметоглу – не тот человек, с кем стоит играть, – говорит, понижая голос. – Я видела, как он ломает людей. Не кости, нет, он ломает их волю. Ты думаешь, твой гнев защитит тебя? Он только раззадорит его. Прими свою участь, Элиф. Ешь. Живи. Иногда жизнь – это не борьба, а выживание.

Ее слова бьют, как камни, но я не позволяю им пробить броню. Принять участь? Стать безвольной куклой в руках Амира? Никогда.

Иду к столу, беру поднос и, не глядя на Фериде, выношу его в коридор. С грохотом ставлю его на пол, чай проливается, миска с супом трескается, и аромат чечевицы смешивается становится резче. Женщина идет за мной следом, подняв подбородок молчит и наблюдает.

— Скажи своему господину, что я не его собака, – бросаю, возвращаясь в комнату и хлопая дверью. Ключ тут же щелкает в замке, но я чувствую мимолетное торжество. Пусть Амир знает, что я не прогнусь. Не сегодня.

Но победа горькая. Желудок урчит, прижимаю к нему руки, пытаясь заглушить голод. Я не ела почти сутки, и тело начинает предавать, требуя пищи. Сажусь на кровать, прижимая колени к груди, закрываю глаза.

Мехмет. Его лицо всплывает передо мной, и слезы снова жгут глаза. Я не могу позволить себе сломаться, но боль разъедает, как кислота. Он мертв из-за меня. Его жена, его ребенок – все разрушено. А я сижу здесь, в этой роскошной клетке, и ничего не могу сделать.