Кавказ. Не чужая жена - Галина Колоскова Страница 26

Глава 12

Возврата к медицине не будет. Я понимаю это с первой же минуты, как переступаю порог родительского дома. Не потому, что не хочу. Потому что не могу. Кто возьмёт на работу в больницу вдову с ребёнком на руках, о которой в округе ходят такие истории? Моя репутация растоптана. Моя честь спасена лишь формально, ценой брака с умирающим мужчиной. Для всех я теперь – опозоренная, брошенная, несчастливая.

Я становлюсь пленницей дома. Невидимой тенью, боящейся лишний раз выйти во двор, чтобы не встретить осуждающие или жалеющие взгляды соседей. Дни тянутся однообразно: кухня, уход за Асланом, бессонные ночи в слезах. Чувствую, как превращаюсь в обузу. В лишний рот, который кормит уже немолодой отец. В вечное напоминание братьям о позоре, который им пришлось смывать кровью и деньгами.

Однажды вечером, укладывая Аслана, я слышу за стеной разговор отца с матерью. Голос отца усталый, подавленный:

— Надо бы её пристроить. Но кто возьмёт? С ребёнком… История такая… Лучше бы уж кто-нибудь из вдовцов, попроще, взял. Лишь бы не пил.

Мама отвечает что-то тихо, плаксиво.

Меня словно обливают кипятком. Пристроить. Как вещь. Отдать кому-нибудь, «лишь бы не пил». Нет. Нет и нет! Я не вещь! Не хочу быть чьей-то жалостью или обузой! Не хочу сидеть на шее у родителей, в ожидании пока моя жизнь медленно угаснет, как угас Мурат. Я умру, так и оставшись несчастной, серой тенью.

Выхожу из комнаты. Лицо горит, в глазах стоит пелена. Отец и мать сидят за столом, умолкают, увидев меня.

— Я не хочу замуж, – говорю тихо, но так, что слова падают на пол как камни. – И не буду сидеть у вас на шее.

Отец смотрит на меня как на пустое место. Строгое лицо ничего не выражает.

— И что ты будешь делать, дочь? Одинокая женщина с ребёнком… Работы в ауле нет. Ты знаешь.

— Что-нибудь придумаю. Я сильная. И должна жить полной жизнью, а не прятаться за забором дома. Не существовать, а жить и светить! Ради Аслана! Свет и тень не могут быть вместе. Я выбираю свет!

Впервые за долгие месяцы чувствую в груди не боль, а злость. Животный, инстинктивный гнев на несправедливую жизнь, что пытается меня задавить. Я чувствую за спиной присутствие сына. Его тёплое дыхание, его доверчивую улыбку. Он – мой смысл. Ради него я должна встать на ноги.

На следующее утро подхожу к отцу, когда он собирается выходить во двор.

— Папа, мне нужна твоя помощь. Не деньгами! – Качаю головой на вопросительно поднятую бровь. – Советом и… разрешением.

Он останавливается, разворачивается ко мне лицом.

— Говори.

— Я хочу держать коров. Несколько голов. Хочу научиться готовить сыр. Как делала твоя мама.

Отец молчит, оценивающе глядя на меня. Придирчивый взгляд скользит по моим рукам – рукам городской девушки, державшим шприцы, а не вымя.