Осколки вечности - Ульяна Мазур Страница 27

Что больше не могу бояться.

Что хочу быть с ним, несмотря ни на что.

Я делаю шаг ближе. Он протягивает руку, но не касается — мы уже слились в танце, наши движения синхронизированы, как дыхание и сердце.

— Лаэн… — шепчу я. И прежде чем осознаю, я наклоняюсь к нему.

Поцелуй.

Мир вокруг замер. Снег в воздухе застыл, отражения в зеркалах затаили дыхание. Я ощущаю, как фарфор под моей кожей начинает трескаться глубже, как будто каждый удар сердца оставляет линии на моей душе. Но в этом поцелуе жизнь. Не та жизнь, что была прежде, а новая, страшная, хрупкая и настоящая.

Я открываю глаза. Его взгляд встречает мой, и на мгновение я вижу в нём всё: боль, страсть, страх и… надежду.

— Элианна, — говорит он тихо, и я слышу каждую шепотную частоту его души. — Ты знала цену.

— Я знала, — отвечаю я. — Но не могу больше ждать.

Трещины фарфора по всему телу становятся ярче, но я чувствую они не разрушают меня. Они напоминают, что я живу. Что мы живы.

И в этом мгновении, среди льда, отражений и вечности, я понимаю: иногда, чтобы быть с тем, кого любишь, нужно рискнуть всем. Даже собой.

Лаэн.

Она теряет сознание в моих объятиях. Хрупкая, словно фарфор, Элианна. Снег кружится вокруг, отражения дрожат, ледяной зал растекается во все стороны, и я понимаю — нельзя терять ни секунды.

Я беру её на руки. Сквозь ледяную поверхность зеркала мы проходим, стены и пол растворяются под ногами, и мгновение спустя оказываемся в её комнате. Снег падает из потолка, но здесь тепло свечи и тихое мерцание лампы.

Я осматриваю комнату. Мать спит в кресле, лицо бледное, руки дрожат. Слуги отсутствуют. Я ищу хоть кого-то, кто сможет помочь ей, облегчить боль, сделать хоть что-то, чтобы фарфор под её кожей не разрушил тело.

И тут дверь распахивается с грохотом. На пороге стоит мачеха. Её глаза горят ненавистью, губы сжаты в тонкую линию.

— Что ты тут делаешь?! — кричит она. —Убирайся, сразу же!

— Я пытаюсь спасти её! — отвечаю я, сжимая Элианну на руках. — Она в опасности!

— Опасность? — она хохочет, холодно и дико. — Ты смеешь приходить сюда, в этот дом?! Если ты не уйдёшь прямо сейчас, я разобью все зеркала в этом чертовом доме!

Я понимаю, что аргументы бесполезны. Ее страх, гнев и зависть слились в одну бурю.

— Она больна! Она может умереть! — говорю я тише, стараясь удержать Элианну на руках.

Но мачеха поднимает руку, как будто готова ударить меня, и её голос звучит почти как приговор:

— Я не позволю тебе разрывать этот дом на части! Вон! Сейчас же!

Я чувствую, как границы комнаты сжимаются, как ледяной зал внутри меня трещит. Но я не могу уйти. Элианна в моих руках, её дыхание слабое, трещины фарфора расширяются с каждой секундой.

С трудом, сквозь её крики, через страх и гнев, я понимаю одно: чтобы спасти её, мне придётся действовать решительно. Иначе она не выдержит. Я сжимаю её ещё крепче. Мачеха кричит, угрожает, руки сжаты в кулаки, глаза пылают яростью. Я понимаю, что любая задержка, любое сопротивление только усугубит её состояние. Фарфор трещит быстрее, дыхание становится прерывистым.

— Прости меня, — шепчу я, больше себе, чем ей.

Сквозь зеркало я уже могу выйти, раствориться в пространстве, которое защитит её, пусть и без меня.

Я наклоняюсь, целую её в лоб, ощущая холод сквозь фарфор, и говорю:

— Будь сильной, Элианна. Я вернусь.