Зараза, которую я ненавижу - Ксюша Иванова Страница 27

Медленно оборачиваюсь.

Они все втроём с улыбками смотрят на меня.

— Мамочка! — Розочка тянет ручки, чтобы я её взяла.

По инерции шагаю к ним, беру, соприкасаясь своими ладонями с руками Воронца.

Встречаемся с ним взглядами.

У него такой… Странный. Умиротворенный какой-то. Ну, это первое определение, которое на ум приходит.

— Мамочка, мы с твоим парнем познакомились! — шепчет мне дочка на ухо.

С парнем?

— Валентина Александровна пригласила меня к себе завтра на день рождения, — сообщает Воронец, обменявшись с Валюшей влюблёнными взглядами.

Предательница! Говорила, если встретит его, то порвёт, как Тузик грелку!

— А сегодня мне пора, наверное, — встаёт и шагает ко мне. — Можно тебя на пару слов?

— Розочка, иди завтракай, — отпускаю ребёнка и захожу в предусмотрительно открытую передо мной Воронцом дверь в зал.

А что если он уже знает, что Розочка — его дочь? Что если он сейчас предъявит мне это?

Поправляю растрепанные после сна волосы.

Руки от страха дрожат.

Заходит. Закрывает дверь. Поворачивает замочек на ручке!

Растерянно смотрю в окно, боясь встретиться с ним глазами. Что делать теперь?

— Только не ори! Ребёнка испугаешь, — с этими словами каким-то ловким и быстрым движением аккуратно подсекает меня под колени.

И вот я уже лежу спиной на диване. Затылком на подушке, на которой он спал. А он, видимо, чтобы не дать мне заорать, накрывает своими губами мои губы.

Мужское тело опускается сверху, тяжело вжимаясь в меня.

От него пахнет лимоном и малиновым вареньем. И ни следа перегара…

Язык, не встретив сопротивления, влажно входит в мой рот.

Опомнившись, пытаюсь выкрутиться, но, кажется, делаю только хуже! Он крепко держит. Отрывается от губ. Шепчет на ухо:

— С утра мечтал это сделать! Лежал на твоём диване. Смотрел, как ты спишь в кресле. И умирал от желания.

Мне хочется возмутиться! Поорать! Поругаться с ним! Высказать кучу своих обид — они-то никуда не делись!

Но в ответ на эти слова во мне словно что-то обрывается, на глаза наворачиваются слезы.

Потому что мы могли бы жить в другой реальности… В той, в которой каждое наше утро начиналось бы вот так. И я не знаю, как Никита, но в этой реальности я была бы очень счастлива.

— Воронец, пожалуйста, отпусти меня…

— Почему, Ясь? Может, я хочу сначала всё начать… С тобой. У тебя ж нет никого…

От этих слов слезы мои всё-таки срываются с глаз и текут по щекам!

Несколько лет назад за эти слова я готова была душу продать.

— Потому что у тебя есть.

А еще потому, что дважды в одну реку не войдешь! Тот, кто один раз сумел расстаться и найти замену, вполне сможет сделать это еще не раз! Потому что я все эти годы жила одна, а вот ты, Воронец, женился… Потому что, если бы любил, не отпустил бы, нашел бы, был бы рядом, когда я умирала без тебя…

Во мне такая буря эмоций поднимается от злости на него, за то, что творит, а еще больше на себя! На себя за то, что оказываюсь такой размазней, что позволяю так поступать! Я же клялась себе, что буду ненавидеть его всегда! НЕНАВИДЕТЬ!

— Отпусти!

— Нет.

— Ах, нет!

Впиваюсь ногтями в его щеку, оставляя царапины. От дикой злости выгибаюсь дугой, пытаясь сбросить его с себя.

— Ненавижу! — шиплю, как кошка.

— Дура! — выплевывает он, сбрасывая с себя мою руку.

Но, вместо того, чтобы отпустить, убраться, освободить меня, вдруг зажимает ладонью рот.