Хрустальная ложь - М. Эль Страница 273

— Всё равно ты скучаешь, — мягко сказал Лука, почти невинно. Его слова не были упрёком — скорее простым наблюдением.

Она горько усмехнулась, взгляд её упёрся в пятно света на карте:

— Скучать — это роскошь, Лука. У меня новая валюта — свобода. Я научилась тратить чувства экономно. Все по новой.

Ночь уже глубоко опустилась, когда она вышла на воздух. Песок под ногами был холодным от лунного света; океан шуршал негромко, ритмично, как напоминание о бессмертном времени. В руке — сигарета, другой рукой — бокал вина; жар в груди от вина не достигал холода внутри.

Девушка подняла глаза к небу, где бледная луна плыла сквозь тонкую дымку облаков, похожая на бледный след памяти.

— Я всё ещё здесь, — прошептала она в пустоту.

Слова расселись по ночи и, возможно, были сказаны больше для себя, чем для тех, кто остался внутри: «Я — только я». Свобода стоила ей пустоты, и за это приходилось платить. За каждым решением шла цена: потерянные лица, потерянные дома, исчезнувшие имена.

Она села прямо на песок, закрыла глаза и впервые позволила себе выдохнуть, глубокий и долгий — как будто сдавала долг, накопленный годами напряжения. Завтра начнётся новая жизнь: снова фальшивая, снова под чужим именем, снова полная масок и расписаний, но — по её правилам. Она провела пальцем по линии на ладони, словно утверждая маршрут, и впервые за долгое время поняла: у неё есть люди, которые пойдут за ней, и это — маленькая победа.

Ночь сгладила контуры, и лишь ветер унес куда-то её слова. Она встала, стряхнула песок с одежды и пошла к дому — туда, где ждала карта, сигареты и команда, готовая двигаться дальше. Снаружи море продолжало свой монотонный счёт: волна — отбой; волна — прибой. Так и они: шаг — привал; шаг — потеря; шаг — жизнь.

…

Прошла неделя. Ночи в доме стали длиннее, как будто сами стены тянули время, чтобы дать людям пережить ещё одну бессонную смену ожидания и вины. Эмилия уже уснула — её дыхание ровное, как метроном, и в темноте спальни лицо казалось твердым и спокойным. Киллиан поцеловал жену в лоб и поднялся. В коридоре всё было приглушено: часы тихо тикали, лампа в прихожей отбрасывала узкий круг света на старый деревянный шкаф.

Киллиан стоял у этого шкафа и смотрел на ладонь — на линию, которую не мог прочитать ни один прорицатель. Он вытянул из ящика тот самый старый телефон: поцарапанный корпус, слегка стертый серийник, отдельная сим-карта — и в памяти одно единственное имя. Телефон пахнул табаком и временем. Он держал его так долго, что пластик отпечатался в пальцах.

Он не хотел набирать этот номер. Он обещал себе не делать этого. Но долг отца и та тяжесть на груди, что сковывала его уже несколько лет, перевесили гордость.

Он нажал клавишу вызова. В трубке зазвучал гудок — два, три, четыре. Сердце Киллиана билось громко и грубо; в голове перелистывались сцены, которые он старался стереть: взгляд дочери в ту ночь, когда она ушла; крики в гостиной; тишина после ухода.

На другом конце провода ответили. Голос был не тот, кого можно было назвать мягким: он был сухим, контролируемым, с лёгкой железной улыбкой, которую можно было услышать, даже если собеседник молчал.

— Найди её, — произнёс Киллиан, голос у него сорвался на середине слова.

Пауза. Только вдохи, ровные и спокойно уверенные. Потом, как будто сквозь тонкую улыбку: