Имя на солнце - Татьяна Тронина Страница 28

Шарканье.

— Кто там?

— Анна Яковлевна? Я Алена. Алена из Кострова, – ответила я.

Это мой голос? Не сильно изменился.

Тишина. Я стояла и ждала. Долго. Прошло минуты две, не меньше. Наконец дверь распахнулась, и я увидела перед собой маленькую старушку в выцветшем байковом халате; с седыми волосами, зачесанными назад и закрепленными в этом положении гребнем. Это была Бабаня, которая умерла лет тридцать пять назад от рака печени. Но это была она, живая.

— Алена? – глядя на меня, переспросила она с изумлением.

— Ну да. Ваша внучатая племянница. Из Кострова, – выпалила я. – Хотела остановиться у вас ненадолго. Можно?

— Алена! Так это… конечно! – вдруг страшно засуетилась Бабаня. – Заходи! Я и не ждала… А как выросла-то! – Она впустила меня в прихожую, закрыла дверь за моей спиной. – Севастьяновы ушли, я сегодня одна.

— Севастьяновы?

— Да, это соседи мои… Да ты проходи! Ой, выросла-то! – улыбалась Бабаня тусклыми вставными зубами, вокруг ее светло-серых глаз собирались глубокие морщины. – Давай, давай, сымай пальто, вся замерзла как! Чичас чаю сделаю. Кушать хоца?

— Не знаю, – честно ответила я. – Как-то не по себе, в поезде то ли укачало, то ли простудилась…

— Проходи, проходи. – Она буквально затолкала меня в комнату. Мне сразу бросился в глаза большой портрет молодого мужчины на стене.

— Это Володя, – сказала я, глядя на портрет.

— Володя, да! – обрадовалась она. – Посылала вам его фото в Костров. Ты узнала его… садись. – Она усадила меня за круглый стол, покрытый скатертью с бахромой, а поверху – клеенкой. – Голодная, холодная… Чичас все будет. Сиди-сиди, помогать не надо.

Она бегала из кухни в комнату. Скоро на столе стояли горячий чайник, чашки с тарелками, сахарница с кусками сахара, миска с темно-коричневыми яйцами, тарелка с батоном-косичкой, посыпанным маком, такой хлеб назвали «хала».

— Не брегуешь? – Бабаня произносила это слово именно так, пропустив «з». Она указала на яйца скрюченным пальцем. – Ну вроде как Пасха вчера была…

— Буду, – сказала я. Я помню, в детстве Бабаня часто угощала меня этими яйцами, сваренными к Пасхе в луковой шелухе. – Кто кого?

Бабаня радостно засмеялась, мы с ней стукнулись яйцами.

— Вы победили, Анна Яковлевна…

— Зови меня бабой Аней, ну какая я Яковлевна. И на «ты», мы ж с тобой не чужие.

Хлеб был вкусный. Вареные яйца тоже, хотя и суховаты. Чай – выше всех похвал. Я помнила эти вкусы, вот что удивительно. Были ли эти продукты реально вкусными, если отделить свои субъективные ощущения? Не знаю. Быть может, все знакомое, привычное и есть вкусное? Едят же французы свой странный пахучий сыр и восхищаются, потому что традиции и привычка.

Жевала я новыми зубами с аппетитом – словно после долгой голодовки. Но устала очень быстро после еды, глаза сами стали закрываться.

— Спать хочу, Бабань, в поезде трясло очень, вообще глаз не сомкнула, – призналась я.

— Чичас постелю, ляжешь, – опять вскочила Бабаня. – В той комнате, где Володина. А чемодан твой где?

— Да тут у меня все. – Я указала на свою сумку.

— Надолго? Ой, ладно, потом поговорим!

Бабаня приготовила мне постель в соседней, совсем крошечной комнатке без окон. И тоже с портретом Володи на стене. И тут я вспомнила, как Бабаню все хотели переселить в какую-нибудь другую комнату в доме после смерти Володи, она рассказывала об этом, точно; ведь две комнаты для одной – это много. Но кому отдать ее жилплощадь? Эта вторая комнатушка без окон никого не привлекала, ее и комнатой назвать было сложно. В результате Бабаня так и осталась здесь жить.