Развод. В плюсе останусь я - Софа Ясенева Страница 30

Наверное, теперь она думает, что я монстр. Что я, как безумец, желал избавиться от ребёнка. Что я бездушный тип, готовый давить всех вокруг ради собственных принципов.

Но это и близко не так. Я до последнего надеялся, что Карина ответственно отнесётся к приёму таблеток, что я потяну ещё какое-то время, а потом уговорю её на эко от донора или вообще взять ребёнка из детдома. Что угодно, в общем, только не подвергать ребёнка риску.

Я ведь сто раз думал о вазэктомии. То одно мешало, то другое, то дурацкая уверенность, что времени ещё полно. Что завтра всё изменится. Что Карина поменяет свои планы относительно детей. А потом случилось это. Беременность. И я, человек, привыкший всё держать под контролем, почувствовал, что земля уходит из-под ног.

Когда она сказала, что беременна, я будто оглох. Слова не доходили. Голова шумела. Первая мысль — не радость, не страх, а растерянность. Я не знал, что делать. Вот и ляпнул первое, что пришло в голову, про аборт. Самое глупое, что только можно было сказать. Не с того начал. Не так.

А потом было поздно. Я пил. Сел дома, открыл бутылку, налил полстакана — и всё. Не для того, чтобы забыться, а чтобы хотя бы на пару часов перестать думать. Перестать прокручивать в голове всё, что пошло не так. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел Карину. Её взгляд — разочарованный, усталый.

И сейчас даже не представляю, что скажу Карине, когда увижу её. Если увижу. Такое ощущение, что она сбежала от меня на Северный полюс. Я заблокирован у неё везде, где только можно. Связаться не получается при всём желании. Наверное, лучшим решением будет рассказать ей всё, как есть. Но это будет равносильно признанию в собственной неполноценности. А я всю жизнь боялся именно этого, показаться слабым.

— Вадим Александрович, извините, что отвлекаю, — в кабинет вбегает администратор Аня. Щёки у неё пылают, глаза растерянные. — Там ваша мама… мне показалось, что она странно себя ведёт.

Я поднимаю голову от бумаг.

— Что значит — странно?

— Не знаю… как-то не узнаёт никого. Сначала стояла у ресепшена, потом вдруг начала искать вас, но не могла вспомнить, зачем пришла.

Я встаю резко, стул со скрипом отъезжает назад.

— Сейчас спущусь.

Быстро закрываю кабинет и иду к ресепшену. Коридор кажется бесконечным.

Неужели мама снова перестала пить таблетки? Или решила выпить «немного вина для расслабления», как она любит говорить? Знает ведь, что нельзя — и алкоголь, и пропуски в терапии для неё смертельно опасны. Но каждая ремиссия делает её самоувереннее. Кажется, что болезнь отступила навсегда. А потом — вот так.

Сразу понимаю, что случилось неладное. Мама стоит у стойки ресепшена, с гордо выпрямленной спиной, с той самой надменностью, которая появляется у неё, когда она что-то доказывает миру. Голос звучит громко, требовательно, с обидой и непониманием.

— Девочки, проводите меня к Воронцову Александру, — говорит она с тем тоном, который не терпит возражений. Видно, что она повторяет эту фразу не первый раз.

— Мария Сергеевна, — мягко отвечает медсестра, — у нас нет такого врача. Но мы можем позвать вашего сына.

— Какого сына? Девушка, вы о чём вообще? Мне всего двадцать, я слишком молода для сыновей, — мама хмурится, поправляет волосы и нервно осматривает холл, будто боится, что её подслушивают.