Тысячу раз предатель - Оксана Алексаева Страница 33

Снег летит в лицо, и я почти не различаю дорогу, все расплывается в сером пятне.

Один и тот же чертов снег повсюду, он начинает дико меня раздражать. Любой след, любое пятно, всё метель замела уже сто раз.

— Нашёл что‑нибудь? – бросаю через плечо, обращаясь к ближайшему охраннику.

— Нет, Тигран Русланович.

— Прочесать всё. Каждый метр, – голос сам собой срывается. – Они должны быть где‑то здесь!

Если с ними хоть что‑то… Нет. Не смей думать, не смей даже допускать.

Сердце колотится в висках, идти становится тяжелее. Скользко, ноги погружаются в рыхлую массу, но я не останавливаюсь. Кто‑то из охраны выкрикивает отдалённо:

— Следы! Нашли следы!

Я резко оборачиваюсь, сердце в груди подскакивает словно пружина.

— Где?!

— Сюда! Вот они!

Бегу, не чувствую ног. Снег хлещет в лицо, грудь горит, в ушах стучит так, что заглушает всё остальное.

Кажется, земля уходит из‑под ног, но я не думаю, просто лечу вперёд, ломая ветви, царапая руки.

Где-то впереди раздаётся короткий крик. Или мне почудилось? Я замираю, прислушиваюсь, сердце встаёт колом.

Потом слышу снова… Слабое, но отчётливое.

— Сюда! Все сюда! – ору, и сам бросаюсь на звук. Люди отзываются где‑то сбоку:

— Есть! Видим!

Прорываюсь вперед, пока не вижу то пятно, что выделяется на серо‑белом пейзаже. Что‑то тёмное у корней дерева.

Силы отчего-то мгновенно покидают тело. Сердце останавливается, а потом срывается в бешеный ритм.

— Господи…

Подбегаю ближе. Да, это они.

Василиса сидит, прислонившись к стволу дерева, бледная как снег. В руках у неё Лея, завёрнутая в её шарф. Малышка неподвижна. И Василиса… тоже.

Мир перекручивается, воздух исчезает. – Твою мать… – только и шепчу.

Бросаюсь на колени, хватаю Василису за плечи. Холодная… Снег в волосах, щеки ледяные.

— Василиса! – бью ладонью по щекам. Ни звука. – Слышишь меня?!

Её ресницы дрожат, глаза открываются на секунду: мутные и пустые.

— Тигран? – едва выдыхает, будто сонная. И снова проваливается.

— Держись, слышишь? – я почти срываюсь на крик, чувство бессилия выедает всё изнутри.

Проверяю пульс: едва ощутимый, но есть. Дыхание слабое, но живое. От сердца отскакивает живой отголосок надежды.

Я вытаскиваю малышку из её рук, притягиваю к себе. Лея слегка посапывает, морщин носик. Жива, слава богу.

— Машину к трассе! Срочно! – приказываю, как могу, громче ветра, чтобы слышали все. Сам же прижимаю Лею к груди, оборачиваю своей курткой сверху, чтобы хоть как-то согреть.

— Держись, малышка, держись, родная… Один из охранников подбегает ко мне.

— Бери ребёнка! Осторожно.

Он принимает дочку с моих рук, прижимает к себе. Я поворачиваюсь к Василисе и подхватываю её на руки. Она такая лёгкая, словно вся из воздуха. Выпрямляюсь, снег трещит под сапогами.

— Быстро, всем назад! – рычу. – Прямо к дороге!

Парни растерянные, но слаженные, идут впереди, освобождая мне путь.

Я держу Василису крепко, будто боюсь, что она растает в моих руках.

Снег бьёт в лицо, ветер пронизывает до костей, кожа горит. Но мне всё равно. Главное – не останавливаться.

Василиса дышит. Еле‑еле, но дышит. Я чувствую, как её грудь едва шевелится.

Выбегаем к трассе, мотор приближающейся машины слышен ещё издалека. Ребята машут фонарями, кто-то кричит, зовёт.

— Сюда! Машину ближе! Быстрее!

Снег скользит, и мои руки предательски дрожат, не от холода или тяжести, нет. Они дрожат от страха. Ни разу раньше мне не было так страшно.