Развод. В плюсе останусь я - Софа Ясенева Страница 35

Я подхожу к окну и, не раздумывая, распахиваю створку. В комнату ворвается поток холодного воздуха, шевеля занавески и разгоняя запахи.

— Хозяйничаешь, будто и не уходила, — кривит губы он, наблюдая за мной.

— Я тут не на две минуты, Вадим. Мне нужен свежий воздух.

— Конечно, располагайся, — делает широкий жест и падает в кресло напротив.

Я поначалу не знаю, куда себя деть. Как будто между нами прошла целая жизнь.

Сажусь на край другого кресла, опираюсь локтями на колени, смотрю в пол. Молчу, подбирая слова. С чего начать? Обвинения не помогут, как и наезды. Только разозлю его. Мне нужно, чтобы он говорил со мной.

Я чувствую, как от холода из окна по коже бегут мурашки, но не закрываю. Лучше замёрзнуть, чем задохнуться.

— Как долго ты знаешь, что у твоей мамы шизофрения?

— И ты уже в курсе… — он хмурится, переводя взгляд в сторону. — Поэтому пришла?

— Тебе не кажется, что я имею право знать о таком?

— Я не планировал детей, если ты об этом.

— Вадим, единственный стопроцентный способ не иметь детей — не заниматься сексом. А у нас его с тобой было столько, что…

— Да, я идиот, — резко перебивает, — ты это хотела услышать? Виноват по всем фронтам. — Он устало проводит рукой по лицу, морщится. — Я уже записался в клинику.

Он откидывается на спинку кресла, прикрывает глаза.

— Зачем?

— Сделаю вазэктомию.

— Это не решит вопрос с нашим ребёнком. Именно поэтому я хочу знать всё.

— Это не история для твоих нежных ушей, Рина. Там нет радужных единорогов. Они все сдохли.

— Мне не нужны единороги, — сжимаю кулаки. — Мне нужна информация. Чтобы знать, что делать.

— Максимум, что возможно — минимизировать риски. Уменьшить вероятность. И всё. Полностью исключить вероятность развития болезни нельзя, не в этом случае.

— Так каковы риски, Вадим?

Он молчит, сжимает виски пальцами, как будто голова раскалывается.

— Они высокие.

— Насколько я знаю, — продолжаю осторожно, — при наличии одного из родителей с шизофренией это около тринадцати процентов.

— Всё так, Рина, — он открывает глаза и смотрит прямо на меня. — Но только не в моём случае.

Мне хочется крикнуть, чтобы выкладывал всё, не смел скрывать ни малейшей крупицы информации. Но видя, как Вадим выглядит сейчас, осунувшийся, с потемневшими кругами под глазами, пальцы подрагивают, голос сипнет, давить на него кажется кощунственным. Он разбит. Настоящая тень себя прежнего.

— Рина, — выдыхает он, опуская взгляд. — Прости меня. Я очень виноват перед тобой. Мне стоило рассказать раньше. Но я боялся потерять тебя. Это не то, на что можно махнуть рукой и сделать вид, что тебя это не коснётся.

— Расскажи сейчас, — прошу. — А я постараюсь понять.

Он долго молчит. Я просто смотрю на него. на его мужественное лицо, острые скулы, на эти родные глаза, которые раньше казались мне надёжными и сильными. Теперь они полны вины. Вадим, что же ты натворил?

— Уже после того, как мы с братом родились, — начинает он, не поднимая взгляда, — у папы появились первые симптомы. Сначала бессонница, вспышки агрессии, потом галлюцинации. Мама водила его по врачам, ему выписали лекарства, и долгое время они помогали. Но потом… потом шизофрения одержала верх. Его пришлось отправить в клинику. Это было… — он на мгновение застывает, подбирая слова, — это было как удар под дых. Мне было десять. Я видел, как семья рассыпается на глазах.