Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 36

Северянин задумался, а малое время спустя, ответил:

— Она тебя боится. Она и Яруна боится, и твоего рыжего человека. А мне улыбается только потому, что я смотрю на нее, как ребенок. Я уже устал притворяться и глупо моргать. Кто ее обидел? Почему она нападает?

— Если б знать, — тяжко вздохнул Хельги. — Ньял, тебе, как на духу скажу, дорога она мне. Вижу, и тебе. Ужель расплюемся?

— Не хочу так, — северянин помотал головой: звякнули переливчато серебряные кольца в бороде.

— Тогда пусть разумеет, кто ей дороже. Она сама сказала, что вольная, вот ей и мыслить, где вольнее и с кем. Ньял, друже, ты знаешь, что у меня дело есть. Только богам ведомо, останусь ли в яви, когда найду Буеслава Петеля. Не ко времени вся эта маята с Раской. Разум нужен ясный, а с ней…

— Я помогу тебе всем, чем смогу, Хельги Тихий. Встану рядом, прикрою тебя своим щитом и мечом. Но я не дам никаких обещаний о Раске.

— И ты мне брат, Ньял Лабрис. Мой щит — твой щит, мой меч — твой меч. А об Раске… — Хельги сжал кулаки, но не промолчал: — Об Раске зарока тебе не дам.

— Я завтра уведу своих людей, а вернусь нескоро. Ты рядом с ней будешь, а это нечестно, — варяг опалил взглядом Хельги. — Пока она на драккаре, я говорю с ней. Ступит на сушу — ты говори. Так будет правильно.

— Эва как! Может, велишь с драккара сойти? Самому до Новограда плыть, рыби потешать? — и Тихий вспыхнул.

— Я попрошу дать мне немного времени и не говорить пока Раске, как она дорога тебе, — северянин глядел прямо в глаза, но по-доброму, будто уговаривал.

— Ладно, — Хельги с досады сжал кулаки до хруста. — Но знай, глаз с тебя не спущу. Экий ты многомудрый, Ньял.

— Плохо быть очень мудрым, от этого много печали. Лучше быть мудрым немножко*, — северянин крепко обнял Тихого. — Ты хороший друг, Хельги. Я всегда верил тебе и не жалею.

— Ну ты еще слезу пусти, — Тихий стукнул друга по спине и отошел подальше.

С того мига Хельги утратил покой, глядя на уницу и северянина, а те, будто сговорившись, щебетали друг с другом, как пташки по весне. Ньял вился возле Раски, а та, окаянная,улыбалась ему, сидела рядом и слушала так, будто пели ей дивную песнь.

Злился Хельги: внутри огнем жгло, снаружи — холодком пробирало. Шел по темной улице, пинал сапогами пыль дорожную, постукивал суму кулаком, да так и добрался до своего подворья.

У ворот его встретил закуп* Буян — угрюмый, неразговорчивый мужик.

— Здрав будь, — поздоровался Тихий. — Как тут без меня?

— Справно, — отозвался тот.

Хельги поверил сразу: мужик, скупой на беседу, говорил завсегда: «Справно». А коли дела шли плохо: «Не справно». Вот и весь разговор.

— Ой! Радость-то какая! Живой! — От крыльца уж бежала Буянова женка Малуша, широко раскинув руки.

Улыбчивая, полнотелая, чуть поседевшая Малуша пеклась о Хельги не хуже родной мамки: от хворей лечила, обихаживала, вышивала рубахи к праздникам. Промеж того щебетунья была редкая, не чета мужу-молчуну. Тихий ее привечал, но одного простить не мог — варево ее не то, что есть, нюхать не хотел. А Буян послушно жевал да говорил: «Справно».

— Хоть ты мне рада, — Хельги улыбнулся челядинке.

— Как же не радоваться! А ты никак печалишься? Случилось чего? Ой, а матерь Улады померла. Жалко девку, ох, жалко. Второго дня корова у Мухоней отелилась. Хельги, а телок-то бокастенький, на лбу пятнышко беленькое. Рубаху тебе новую справила, узор пустила обережный, еще и Рарога вышила. Через седмицы две пойду на репище, потеплело же. Землица жирная, самое время сажать. Буянушка коня подковал, страда ж вскоре.