Зараза, которую я ненавижу - Ксюша Иванова Страница 37

Не знаю, что она там себе придумывает. Но, вероятно, доходит, что я только сейчас узнал правду и то, по её глупой оговорке.

— Нет-нет, — молниеносно врёт, пытаясь заискивающе заглянуть в глаза. — Конечно, она не твоя! Когда мы расстались, я вернулась к отцу в табор. Он выдал меня за цыгана. Я родила Розочку. А потом… Потом муж умер. А я ушла, чтобы жить свободно.

Но она, конечно, врёт.

Потому что из табора никто и никогда бы её не выпустил, если бы она родила от цыгана. Я многое об этом народце узнал. Очень многое. И хоть её отец — не простой цыган, а табор давно не кочует, а живёт оседло в городе, занимая практически целый его квартал, порядки у них до сих пор свои… Я там бывал, когда искал Яську.

— Почему не уехала в Италию к матери? — спрашиваю отвлечённое, чтобы полнее осознать открывшуюся мне картину.

— Мама погибла в автокатастрофе. Её муж с сыном сделали так, что я оказалась вычеркнута из списка наследников. Он — юрист, ему это было просто сделать…

Смотрю в её чёрные лживые глаза.

Прощупывая меня, доверчиво всматривается в моё лицо. Она всегда умела считывать эмоции. Цыгане вообще психологи отменные.

— Ты врешь мне сейчас, — цежу сквозь зубы, ставя сжатые в кулаки ладони в стену по обе стороны от её лица. Только бы сдержаться и не нажестить! Потому что я и так всё время на взводе, а с Яськой раньше было, как на вулкане. И я близок, так близок сейчас к извержению, что просто не засыпать бы всё на хрен пеплом! — Твой отец ни за что не отпустил бы тебя из табора. Есть только один вариант. Ты родила от русского. И тебя оттуда выгнали. Сколько лет ребёнку?

— Не твоё дело! — оскаливается она.

Я прав.

Дергаюсь. Ладони вдруг сами обнимают её голову с обеих сторон.

— Это. Моё. Дело. Она может быть моей. Но если не хочешь, не говори. Я сделаю экспертизу. И всё узнаю сам.

И она вдруг сжимается, скривившись, прижимает согнутую в локте руку к животу. Сгибается пополам. И съезжает вниз по стене на пол. Выглядит так, словно ей больно, словно я её ударил! Но я бы никогда… И раньше если я и срывался, то это всегда выливалось в секс…

Это — тоже запрещённый, блять, приём! Не надо мне давить на жалость!

Но… Она вжимает в губы кулак, чтобы не рыдать — там, за стенкой, бабуля и девочка. Там, наверное, будет всё слышно.

А по щекам катятся слезы.

И меня рвёт на части! С одной стороны от дикого желания наказать. С другой, от жалости и острой необходимости прекратить её страдания.

Но нет, Воронец, ты ж, сука, не тряпка какая-то, в конце-то концов! С хрена ли ты позволяешь себя использовать бабам?

— Дата её рождения?

Присаживаюсь на корточки рядом.

Пальцы тянутся погладить её по щеке. Но я обрываю это инстинктивное движение.

— 25 марта. Две тысячи девятнадцатый…

Ей почти пять лет, получается. Плюс девять месяцев. Ну, плюс-минус…

Смотрю на неё ошарашенно.

Мне кажется, я только сейчас вдруг осознаю наверняка — это моя девочка! И я не могу, хоть убей, понять, как реагировать!

И она вдруг начинает говорить:

— Когда мы поссорились в последний раз, я приехала к отцу. Через пару недель уже поняла, что беременна. Долго скрывала от всех. Но потом тётка Шукар заметила. Отец не хотел выгонять. Он хотел скрыть мой позор и выдать меня за цыгана. Да я не пошла. А когда все узнали, там целое собрание было с голосованием, — невесело усмехается. — И общим числом голосом меня решили выгнать.