Мой сводный Амир. Я тебя укрощу, сестрёнка! - Алекс Стар Страница 38

19

Стоять в этом светлом, официальном зале в белом, до боли простом платье — кажется последним безумием. Воздух пахнет официальностью и чужими жизнями. Ладонь Амира горяча и тверда, его пальцы сжимают мои так сильно, что кости ноют, но эта боль — единственное, что удерживает меня от того, чтобы мои колени не подкосились. Он в строгом черном костюме, и от него веет такой дикой, животной силой, что даже сотрудница ЗАГСа, заглядывая в документы, краснеет и избегает его взгляда.

Я слышу каждое слово со своей стороны, свой голос, дрожащий, но четкий: «Я согласна». Слово повисает в воздухе, хрупкое но вечное. Амир поворачивается ко мне, и во взгляде у него — не триумф, а какая-то первобытная, всепоглощающая нежность. Он наклоняется, и его губы уже почти касаются моих, обещая не поцелуй, а клятву.

И в этот миг дверь в зал с грохотом распахивается.

— Остановитесь! Я запрещаю!

Голос Рустэма режет пространство, как нож. Он стоит в проеме, разъяренный, лицо перекошено от гнева. Рядом с ним — моя мама, Эмма, бледная, как полотно, с глазами, полными ужаса. У меня перехватывает дыхание. Амир медленно разворачивается к ним, но его рука не отпускает мою, а лишь прижимает ее к себе еще сильнее.

— Это не твое дело, отец, — голос Амира низок и абсолютно спокоен, но в нем слышится сталь. Он шагает вперед, заслоняя меня собой. — Решение принято.

— Какое решение?! — рычит Рустэм, приближаясь. — Решение испорченного мажора, который решил поиграть в семью с моей падчерицей?! Ты думаешь, я позволю тебе уничтожить ее жизнь, как ты уничтожаешь всё, к чему прикасаешься?

Я чувствую, как по моей спине пробегает ледяная волна. Но прежде чем я успеваю что-то сказать, сзади раздается тихий, но твердый голос моей матери.

— Рустэм, хватит.

Все замирают. Она подходит к нему и кладет руку ему на рукав. Ее глаза уже не испуганные, а печальные и полные какой-то старой, давней боли.

— Вспомни нас. Намного ли мы были старше? Ты был влюблен в меня. А я была девушкой твоего лучшего друга, твоего партнера. И ты молчал. Молчал годами, потому что боялся «правил», боялся осуждения. И мы были несчастны. Несчастны все эти годы, пока наконец не решились. Разве мы хотим для них такой же долгой боли?

Рустэм смотрит на нее, и его гнев будто тает, сменяясь растерянностью, а потом — щемящей грустью. Он смотрит на нее, как будто видит впервые за много лет — не жену своего мертвого друга, а ту девушку, в которую он был влюблен когда-то.

— Эмма… — его голос срывается. — Но это же другое… Он…

— Они любят друг друга, — перебивает она, и ее взгляд встречается с моим. Впервые за долгое время я вижу в ее глазах не упрек, а понимание. И прощение. — Мы потеряли столько времени из-за страха. Пусть наши дети будут счастливее. Пусть у них будет тот хэппи-энд, который мы себе так и не позволили вовремя.

Амир стоит, неподвижный, как скала. Я чувствую напряжение в его руке. Рустэм опускает голову, борясь с самим собой. Тишина в зале становится оглушительной. Он смотрит на нас — на Амира, с его диким, непокорным взглядом, и на меня, в этом нелепом белом платье, с дрожащими руками, но с горящими глазами.