Имя на солнце - Татьяна Тронина Страница 38

— Я – Станислав Федорович. Не кусаюсь. Чего ты вдруг испугалась, Алена? – спокойно спросил участковый. На вид ему было лет сорок. Светлые волосы, аккуратная стрижка, правильные черты лица, серые глаза. Лицо словно с плаката… Мягкий низкий голос. Я этого человека не помнила. Наверное, не приходилось с ним сталкиваться.

— Я чувствую себя самозванкой, – честно сказала я. – Мне кажется, что меня в любой момент могут разоблачить. Скажут: «А ты тут чего делаешь?!»

— А ты самозванка? – серьезно спросил он.

— Наверное, да. Претендую стать писателем. Вчера вот ездила в Литературный институт, отдавала свою рукопись на творческий конкурс. – Я закрыла лицо ладонями и засмеялась. – Кто я такая, кто меня туда возьмет, я же чепуху какую-то пишу…

— Погоди. Так ты в Литинститут собралась поступать? – удивился Никитин. – Вот эта Анна Яковлевна… Она говорит, ты литературу собралась учить. Но это же разные вещи… Ты хочешь стать писателем, Алена?

— Да. Только какой я писатель?!

— Ой, ну все, начались творческие сомнения! – засмеялся он. С одной стороны лица на его зубах были коронки стального цвета, они ярко блеснули.

Заметила, у многих в это время были коронки из железа или из золота. Или вставные пластмассовые, вот как у Бабани. Она их на ночь клала в банку с водой.

Я уже забыла о популярности золотых зубов, в какой-то промежуток времени коронки из золота вышли из моды, но в последнее время в своем двадцать первом веке я слышала, появились так называемые грилзы – съемные декоративные накладки на передние зубы под серебро или золото, иногда с драгоценными камнями или стразами. Рэперы и другие представители шоу-бизнеса еще нередко выступали с такими украшениями во рту. Словом, рано или поздно все повторяется.

— Сомнения не на пустом месте… Вдруг не получится, – пожала я плечами.

— Короче, Алена. Анна Яковлевна хочет тебя прописать у себя. Меня вот позвала для решения вопроса.

Я выдохнула. Меня никто не собирался разоблачать!

— Если я поступлю, то мне дадут общежитие, – неуверенно произнесла я.

— Это понятно, – мягко произнес Никитин. Он говорил спокойно, смотрел на меня вполне доброжелательно, но меня не покидало ощущение, что этот человек видит меня насквозь. Он чувствует, что я чего-то скрываю, он прекрасно ловит это беспокойство, идущее от меня… Пусть думает, что это действительно из-за творческих сомнений. – Но пока там что-то решат… ты ведь уже уволилась с твоей прежней работы, как я понял?

— Да. В приемной комиссии меня уже вчера за это отругали. Я сглупила. Я сама не знаю, почему я так внезапно с места сорвалась, поехала сюда… Сейчас только в себя стала приходить.

— Да это понятно как раз, – меланхолично произнес участковый. – Мамы не стало, ты одна. Мечешься бессмысленно, как слепой кутенок, тычешься всюду. У тебя есть примерно месяц, чтобы ни о чем не беспокоиться, но потом надо куда-то устраиваться. Закон о тунеядстве никто не отменял. И это как раз моя задача – искать тех, кто от закона увиливает. Я сначала должен сделать два предупреждения тунеядцу, и только потом уже у него возникнут проблемы.

— Я поняла, – подавленно согласилась я.

— О чем ты пишешь? – вдруг спросил он.

— О любви, конечно!

— Ты хочешь жить в Москве?

— А кто не хочет, – ответила я, сама коренная москвичка. И Николай был москвичом. Именно поэтому мы не до конца продумали с ним этот вопрос с московской пропиской. Нам все далось легко когда-то, ведь мы родились в столице, хотя и жили в то время, когда прописаться здесь, поселиться просто так было почти невозможно. О, эта столичная безмятежность, так раздражающая всех тех, кто здесь не жил! Нам наш план казался безупречным – именно из-за того, что мы с Николаем не видели эту ситуацию (с пропиской, с возможностью поселиться в Москве) со стороны. А могли хотя бы фильм «Москва слезам не верит» пересмотреть. Там ведь в основе история именно о прописке.