Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 39

— Расушка, а ты что ж? — Улада, румяная после влазни, чистенькая, звала за стол.

— Сыта, — отговорилась.

Чуяла, что взгляд Хельги остановился на ней, да так и не обернулась. Обиду таила на зубоскала, гордость свою голубила.

— Сегодня Малуша приходила, — щебетала рыжая, — домок помогла прибрать. Гляди, Хельги, как мы пол выскребли. Светленький теперь, как цыпка*. Раска скребок у меня отняла, сказала, что руки расцарапаю.

— Тебя сберегала, не сердись на нее. — В голосе Тихого послышалась ласка.

— Будет вам, — уница брови свела к переносью. — Хельги, сыт? Взвару дать, нет ли?

— Дай, сделай милость.

Пришлось плеснуть в канопку* теплого питья и поднести: гость же, да с подарком.

— Чего ж в глаза не глядишь? Задумала чего? Иль не по нраву, что в дом пришел? — Хельги глядел теперь смурно, не отрадно.

— Не твоя печаль, — и снова пошла к окошку.

— Чего ж сразу печаль? Может, радость, — Тихий встал из-за стола, потрепал по макушке рыжую. — Раска, пойдем-ка на крыльцо, разговор есть.

— А тут не говорится? — обернулась и голову подняла высоко. — Чего по сумеркам-то бродить?

Увидала, как сжались крепкие кулаки Тихого, как сверкнули его глаза, но взора не отвела.

— Прикажешь за косу тащить? — Голос у Хельги не так, чтоб злой, но с обидкой.

Миг спустя, взгляд его продернулся изморозью, лик застыл: с того Раска напугалась да и вызверилась.

— Вон как, — прошипела. — Вольно ж тебе за косы-то таскать. Привычно, не иначе. Сколь перетаскал, а? Кулачищи, ручищи! Оно завсегда отрадно, когда отпора не дадут!

Ждала, что ударит, а случилось иное:

— Не злись, ясноглазая. Не хотел ругаться, да упрямство твое заело. Ступай за мной без опаски, не обижу.

Уница обомлела: он кулаки разжал, взором потеплел. Промеж того и не отругал, не обидел, еще и попросил. С того и размякла, ответила тихонько:

— А киселя-то?

— Другим разом, — и указал на дверь, иди, мол.

И ведь пошла, слова поперек не кинула, чуя за собой вину.

На крыльце встала, прислонилась плечом к столбушку, да кулачки сжала. И все по виноватости: обругала гостя, да и его самого злиться заставила.

— Раска, я враг тебе? — Хельги шагнул близко, навис жутко. — Почто воюешь со мной? Я тебя обидел? Поколотил? Беду принес?

Промолчала, да еще и голову опустила низко: слов не сыскала, чтоб ответить Тихому.

— Ладно, забыли. Ты вот что скажи, как жить думаешь? Чем? За дом не тревожься, утресь сведу тебя до дружинной избы, там поторгуешься. Уладе остался земляной надел, пахать надо вскоре. Помогу. Новь* собрать — тоже. Обидеть тебя, не обидят, да только и ты сама не встревай. Норов у тебя горячий, так охолони. Гляди ласковее на народец-то.

Раске сей миг почудилось, что за ворот сыпанули репья колючего. Выговаривал, как дитё пестовал, а хуже то, что правый был.

— Дюже умный? — сложила руки на груди и смотрела гордо. — Без тебя управлюсь.

А Хельги — вот чудо — не озлился:

— Не воюй, никто не нападает, — протянул руку да убрал прядь волос с ее виска. — Сама хочешь, так неволить не стану. Подмоги надо, так помогу.

Раска глаза прикрыла, сама не разумела, отчего жмурится, почему не отвечает Тихому. Малое время спустя, опамятовела, сказала тихо:

— Благо тебе. Мне домок перекупить и челядинцев взять на подворье. Я сама могу, да град велик. Заблужусь. К страде уготовлюсь, не впервой. Работные нужны. Торговать буду, давно хотела. Я плести… — и замолкла, приметив взгляд Хельги.