Измена. Вера, Надежда, Любовь - Елена Валерьева Страница 43

Глава 42. Ирина

Октябрь ворвался в Москву желтым пожаром.

Листья горели на деревьях — клены полыхали алым, березы рассыпались золотом, дубы стояли в бронзовых доспехах. Я шла по Патриаршим прудам каждое утро, смотрела, как утки собираются в стаи, готовясь к отлету, и чувствовала, как внутри меня тоже собирается стая — моих девочек, моей новой жизни, моей новой силы.

Живот рос. Не по дням, а по часам. Четырнадцатая неделя, а я уже похожа на шестой месяц. Врач удивленно поджимала губы, водила датчиком УЗИ по моему натянутому животу, слушала сердцебиение.

— Всё в порядке, — сказала она на очередном приеме. — Ребенок активный, здоровый. Просто вы... цветете, Ирина Сергеевна. Организм компенсирует стресс.

Цвету.

Я смотрела на себя в зеркало — круглые щеки, румянец, блестящие глаза. Я не красилась, не делала укладок, не носила каблуки. Но выглядела лучше, чем год назад, когда тратила часы на макияж и выбирала платья, чтобы понравиться мужу, который уже смотрел на другую.

Освобождение красит женщину. Как солнечный свет — комнату, из которой вынесли тяжелые темные шторы.

Я записала Веру на курсы английского — она просила. Надю — в художественную школу, её рисунки стали лучше, профессиональнее. Любу — на гимнастику, пусть тратит свою бесконечную энергию. Жизнь вошла в колею. Не ту, которую я планировала, но — мою.

Лида приходила каждый вечер с документами. Развод шел тихо — Святослав не сопротивлялся. Подписал всё, что она просила. Отдал дом, машины, половину счетов. Даже больше, чем положено по закону.

— Он чувствует вину, — сказала Лида, закрывая папку. — Или играет роль. Но пока — не важно. Ты в выигрыше.

Я не чувствовала выигрыша. Чувствовала усталость. Глубокую, как старый колодец.

— Лида, — спросила я однажды вечером. — Ты веришь, что люди меняются?

Она задумалась. Долго смотрела в окно, где зажигались первые звезды.

— Верю, — сказала наконец. — Но не верю, что они меняются быстро. Характер — это дерево. Спилишь ствол — корни остаются. Нужно время, чтобы они сгнили. Или чтобы выросло новое дерево.

— А если не вырастет?

— Тогда человек остается пнем. И делает больно всем, кто спотыкается об него.

Я кивнула. Святослав был пнем. Красивым, массивным, но мертвым внутри. Я споткнулась об него двадцать лет назад. Больше не споткнусь.