Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 47

— Эва как. Еще не откусила,а уж жевать принялась. Ты погоди упираться, ясноглазая. А ну как у него злата полны короба? Домина в десяток окон, земли, сколь глазу видать. Раска, богатая ты невеста. Эк я поторопился отлуп тебе дать. Вот гляжу на тебя, прям чую, как люба мне делаешься. Ясноглазая моя, красавица ненаглядная, — протянул руки и обнял крепко.

Уницу осердилась, толкала от себя Хельги, а тот, потешаясь, шептал на ухо:

— Это ничего, что ты сварливая и жадная, все стерплю. Деньга красы, ох, как добавляет, — и сопел щекотно.

Раска отворачивалась от потешника, толкала от себя, а, все одно, не сдюжила и засмеялась:

— Не рано ли обрадовался? — отошла на шаг, глядела на пригожего. — С чего взял, что внучка я ему? Не признает, так и злата не будет. И как тогда запоешь?

— Как запою? — Тихий хохотнул. — Взвою, красавица. Какие песни, когда короба из-под носа уплывают.

— Утресь сосед Гостька мне все обсказал. Что у тебя две ладьи торговые, что дом твой самый большой по улице, что сам полусотник тебя привечает, прочит на свое место. Промеж того и девицы на тебя глядят ласково. Зачем тебе чужое злато и постылая жена?

— Такие слова да от торгашки? Раска, скажи, ужель от легкой деньги откажешься?

— От легкой не откажусь, чай, не дура. А вот кто тебе сказал, что за богатое приданое долгополый не спросит с меня расчет? Да и с постылым живь неотрадная, — Раска скривилась, будто горького хлебнула.

Хельги долгонько молчал: видела уница, как из глаз его уходят и веселье, и потеха.

— Мелиссину не верь, — сказал, как отрезал.

Раска вздрогнула, будто морозцем обдало, потом уж кивнула Хельги, мол, разумела.

— Гляди веселей, татева дочка, — подмигнул Тихий. — Так идем в кожевни, нет ли? Иль тут обниматься останемся? Без деньги любиться не стану, так и знай.

Уница только головой покачала, да и пошла туда, откуда пахло удушливо.

В кожевенных, какие стояли поодаль и от торга, и от домков, куда как гадостно. Вонь, брань, чернота. Повсюду кожи в кадках, темные, как трава на болоте. Кожемяки — хмурые, крепкие мужики — с большими натруженными ручищами и согнутыми спинами.

Раска, глядя на них, вспомнила дядьку Ждана, смрад, каким завсегда от него веяло, да руки волосатые и липкий его взгляд. Шла торговаться, а хмурилась, злобилась и все с того, что вспомнила весь малую,в какой жила безрадостно. Всякий день ждала беды, а она, гадюка, завсегда являлась не спросив.

Если б не Тихий, так бы и ушла от кожемяк, позабыв о деле; тот веселил, но глядел тревожно, будто чуял, как муторно ей, как горько.

Домой возвращались и вовсе молчали: Раска обиды прежние нянькала, а Хельги будто стерегся чего-то. Вел кругами, обходя стороной и шумные улицы, и княжьи хоромы, и ступень вечевую.

Довел до подворья, отдал суму со сторгованными кожами и обрезью, потом уж и ожёг тяжелым и чудным взором:

— Меня не будет седмицы две. Ты, ясноглазая, с подворья особо не выходи. Без пущей надобности по улицам не бегай.

— Еще чего, — брови выгнула высоко. — Может, мне и дышать через раз?

— Может, — огрызнулся. — Ты норов умерь, не ко времени он.

Раску заело, да сильно!

— Ты не муж мне, не брат и не сват. Без тебя управлюсь. Ступай в свой дом, там и указывай.

Тихий смолчал, но взглядом наказал, да таким, что у Раски по хребту изморозь пошла. Пока искала слов ответить, он отвернулся и ушел.