Я. Тебя. Сломаю - Ольга Дашкова Страница 47

Поверх платья – шелковый пояс, украшенный жемчугом, символизирующий чистоту и преданность, которые я должна была воплощать. Волосы были уложены в сложную прическу, с несколькими прядями, обрамляющими лицо, и золотой заколкой в виде полумесяца.

Я чувствовала себя актрисой, загнанной в роль, которую не выбирала, а браслет от Амира, тот самый, с рубинами, жал запястье, как напоминание о его цепях.

Зал был полон. Сливки Стамбула политики с вымученными улыбками, бизнесмены, чьи костюмы стоили больше, чем годовая зарплата врача, и кинозвезды, чьи лица я видела на афишах в центре города. Все собрались, чтобы засвидетельствовать триумф Амира.

Они поднимали бокалы с раки, смеялись, обменивались рукопожатиями, но их глаза были настороженными, как у людей, знающих, что за этим фасадом скрывается что-то темное.

Амир, в черном смокинге, с идеально уложенной бородой, двигался среди гостей, как лев среди антилоп, уверенный, но готовый к броску. Его улыбка была отточенной, но я видела, как его взгляд скользил по залу, выискивая угрозы, слабости, возможности.

Традиции помолвки соблюдались с маниакальной точностью. На центральном столе стояла корзина с гранатами и инжиром – символы плодородия и процветания. Слуги разносили подносы с долмой, завернутой в виноградные листья, и манты, маленькие пельмени с ягненком, пропитанные йогуртовым соусом с чесноком.

На десерт подали баклаву, хрустящую, с орехами и сиропом, и гюллач – тонкие слои теста, пропитанные молоком и розовой водой, украшенные лепестками роз. Каждый элемент был частью ритуала, призванного показать, что Амир чтит традиции, что он человек чести, несмотря на шепот о его темных делах.

Церемония началась с речи старейшины семьи Демиров, дяди Амира, чей голос гремел, как барабан. Он говорил о союзе, о долге, о будущем, которое свяжет наши семьи.

Затем последовал обряд «сез кесими» – символическое соглашение о помолвке. Хадидже-ханым, в платье цвета сапфира, вышла вперед, держа красную ленту, которую она повязала вокруг моего пальца и пальца Амира, соединяя нас.

Гости аплодировали, но я чувствовала, как лента жжет кожу, как ошейник. Амир смотрел на меня, его глаза были как угли, горящие в ночи, и я знала, что он наслаждается моим сопротивлением, моим молчаливым бунтом.

После этого начались танцы.

Но я нашла взглядом отца, он сидел у края стола, его лицо было серым, кашель разрывал его грудь, но он старался улыбаться, кивая гостям. Рядом с ним сидела Айше, ее платок сверкал золотой вышивкой, а глаза были полны холодного торжества.

Лейла, в платье цвета лаванды, сидела рядом с младшими сестрами, Айлин и Селин, которые шептались и хихикали, не понимая всей тяжести этого вечера. Но Лейла… Ее взгляд, когда она смотрела на меня, был острым как нож.

Она не простила меня за то, что Амир выбрал меня, а не ее. Ее кроткие глаза, которые всегда казались такими мягкими, теперь горели завистью, и это резало меня глубже, чем я ожидала.

Я отвернулась, чувствуя, как гнев и боль сжимают грудь, и наткнулась на взгляд Керема. Он стоял у бара, с бокалом в руке, его рубашка была расстегнута на верхнюю пуговицу, открывая татуировку змея, обвивающая кинжал.

Его глаза, светлее, чем у Амира, но такие же хищные, скользили по залу, но задержались на Лейле. Он смотрел на нее, как кот на канарейку, и от этого у меня похолодело внутри. Керем был не просто братом Амира, он был его тенью, готовой пачкать руки там, где Амир хотел казаться чистым. И сейчас его взгляд обещал беду.