Рябиновый берег - Элеонора Гильм Страница 48

От срамного слова Нютка закашлялась.

Хозяйка говорила о пустом, да в нем можно было отыскать крупицы важного. Была она во многих острожках. Окромя Афоньки, знала и других мужиков.

— Всяк свой норов имеет… А Петр каков? – спросила у Нютки, наевшейся черного хлеба да стерлядки. – По нему и не поймешь, злой али добрый.

— Каков?..

Нютка и словцо не могла бы подобрать. Злой? Как глянет одним глазом, так и страшно, и рычит порой, словно зверь. Добрый? Из реки вытаскивал, на руках нес, будто бы жалел Нютку. Силою не взял, а чуяла, хотел бы. Ужели добрый?

— Ишь как! – протянула баба. И по хитрому взгляду ее Нютка поняла: она уразумела что-то.

Потом Домна стала серьезной, будто даже строгой, и продолжила:

— Ты не раскатывай губешки-то. Поначалу они добрые да ласковые. А потом в зернь проигрывают да друзей нами тешат…

Словно были они с Нюткой подругами, а не ворогами, она принялась рассказывать о своей жизни. Да лучше бы молчала.

Домна

Родилась она в верхотурском посаде у срамной бабы, христианское имя коей забыли, звали Злобой за бранливость и тяжелый нрав. Кто отец, не ведал никто. Иногда один иль другой из служилых гладил ее по голове и дарил пряник. А Домне все хотелось, чтобы он назвался отцом, забрал в чистую избу.

Мать опускалась. Пила, говорила скверно, таскала за косы дочку, орала, что от той нет толку. И сулила: как станет чуть старше, будет помощницей матери.

Но Домна, не будь дурой, успела улизнуть раньше. Она приметила у съезжей избы служилого, улыбнулась ему, расплела да сплела косы. И следующим утром уже мчалась на санях куда-то на край земли.

Служилый тот был добрым, ласковым, пошил ей кунью шубу, целовал страстно, не бил плетью. А следующей зимой случилось несчастье: валил деревья на острожный тын и перебил себе ноги. Чудом уцелел, стонал день и ночь, просил Домну ходить за ним. Она не убоялась несчастья: кормила, мыла, меняла подстилку из сена. А потом за служилым приехали его старые родители и выгнали девку.

Домна недолго была одна. В теплую избу ее забрали два казака. Жила с ними как жена, вела хозяйство, шила рубахи и порты, ходила за скотиной. И показывала язык соседкам, что стыдили срамницу.

В Тюменском остроге она оказалась, когда ее подарили, словно добрую кобылицу, боярскому сыну[22]. Там жила хорошо: теплые хоромы, сытная еда, даже девки сенные были в услужении. Но скоро явилась жена-старуха. Первым делом велела слугам поколотить мужнину полюбовницу, а потом выгнала босой на студеную зиму. Боярский сын за нее и не подумал вступаться, старухи боялся как огня. Но с добрым человеком передал пригоршню монет. И на том спасибо.

Потом прибилась к разбойничьей ватаге: жили они широко, промышляли разными делами. Вино там лилось рекою, баб любили веселых, озорных, негордых – прямо как Домна. Она приглянулась одному из главарей, молодому да раннему. Только до весны.

Домна переезжала из острога в острог, из города в город. Ее закладывали, продавали, просто выбрасывали за ненадобностью и подбирали. Многое повидала, могла за себя постоять и словом, и делом. Очередной полюбовник отдал ее Афоньке Колоднику, уплатив долг. И уж два года она следовала за казаком, как нитка за иголкой.

* * *

— От них добра не жди, – говорила Домна с усмешкой. – Ежели ты честная баба, так хоть люди да церковь будут на твоей стороне. А ежели такая, как я… С Афонькой-то мне повезло, Бог послал. Так что мужика от всякого худа берегу, всякую ночь тешу, лишь бы чего…