Искры надежды - Оливер Стормс Страница 5

«Никто не виноват», – эхом откликнулись воспоминания.

Так ей и сообщили. Несчастный случай. Реанимация не успела вовремя. Глупая, нелепая смерть.

Сказать, что это стало тяжелым ударом, значит, не сказать ничего. Джастин был для нее всем – любимым человеком, арт-агентом, менеджером и единственным на весь Нью-Йорк другом. Неудивительно, что его смерть ее сломала. Нет, не сломала – разбила на миллион осколков, словно стеклянный стакан с водой, выпавший из рук и ударившийся о паркет в тот момент, когда полицейский произнес роковые слова.

Первый месяц после похорон прошел как в тумане. Эмили ходила по пустым комнатам тенью себя прежней. Ела, когда заставляла миссис Блэк, выслушивала соболезнования по телефону, механически отвечала, хотя слова, срывавшиеся с губ, не задевали ни разум, ни сердце. Роберт, коллега Джастина, также имевший договоренности с нью-йоркской галереей в Сохо, пытался поговорить с ней о каких-то покупателях, работах и новой выставке, но она лишь отмахнулась от его слов.

«Это должна была быть сделка Джастина, – болезненно билось в висках. – Его контракт. Его триумф. А без него…»

Без него Эмили ничего не хотела.

Оставаться одной в солнечной квартире, где каждая мелочь напоминала о былом счастье, она не смогла. Закрепить успех сольной выставки – тоже. Родители освободили гостевую спальню и забрали ее домой в надежде, что за несколько месяцев в кругу семьи Эмили станет лучше.

Не стало. В Хаммонде, пасмурном и сером пригороде Чикаго, было так же тоскливо, как и на душе.

Весна сменилась летом, лето – зимой. И через пару месяцев после первой годовщины гибели Джастина ее мать не выдержала.

— Бренда звонила, – сообщила она за ужином как обычно погруженной в себя дочери.

Эмили отстраненно кивнула. Тетя Бренда и дядя Эван забирали ее на лето каждый год вплоть до поступления в колледж. В уютном маленьком Гленвуде Эмили впервые взяла в руки кисти.

Казалось, это было в какой-то прошлой жизни.

— Папа рассказал ей о твоем… состоянии, и Бренда надеется, что ты захочешь приехать. Тебя же так вдохновляли те места. Ты привозила столько альбомов и холстов, что Роб с трудом мог уместить все в багажник машины.

Миссис Грин слишком поздно осознала, что последнего говорить не стоило. Пальцы Эмили крепко сжали вилку, голова опустилась ниже. Картины были столь же болезненной темой, как и Джастин.

Потому что рисовать она больше не могла.

Каждый раз, когда она закрывала глаза, в голове всплывало солнечное зимнее утро гибели Джастина. И кисточка тянулась уже не к ярким цветам, а к насыщенной угольно-черной краске, а затем резкими штрихами расчерчивала холст. Эмили казалось, что в ней больше не осталось прежнего света. Лишь чернота, горе, разъедающее изнутри, и боль, которая не находила выхода.

«И как должны помочь Бренда и зеленые холмы Гленвуда? – мрачно подумала Эмили, не отрывая взгляда от тарелки. – Как, если не помогли ни попытки выплеснуть эмоции на холст, ни переезд из Нью-Йорка к родителям, ни год психотерапии, ни время, которое, как говорят, должно лечить все?»

Но мать не отступала.

— Соглашайся, Эми, дорогая. – Миссис Грин умоляюще сложила руки. – Развеешься, развлечешься. Свежий воздух пойдет тебе на пользу. Может, и письмо от галереи наконец-то вскроешь.