Рябиновый берег - Элеонора Гильм Страница 55

Да как же это?..

Пыталась замкнуть рот, не пускать, да кто ж с таким справится? Вырваться пыталась, дергалась всем телом своим, а толку… Страхолюд и не заметил такой мелочи. Все оторваться не мог, будто пил, ненасытный.

Ишь осмелел как… Платок снял, будто кто ему разрешал, по затылку гладил раз за разом… Ручищи грубые, а водит легко, будто нет за ним силы дюжей.

Он целовал и целовал, так что забыла горемычная, где да с кем находится. Не думала о грехе, не молилась, не называла насильником и уродищем… Запах оружия, чего-то горького смешался с его вкусом, отвратным, немилым.

Отвратным! Иначе и быть не может. Не мил Страхолюд, не может быть мил, не будет мил…

Очнулась, когда он вышел из дому.

Сердце колотилось так, что и дышать не могла. Тук-тук-тук, молотило внутри. Тук-тук-тук, что ж творится…

«Рот промой да выполощи как положено, холодной водицей, – нудил голос. – По материному пути пойдешь, кровь-то дурная, кипит». Не тетка ли Василиса, не ее ли речи в голове ожили?

Ох, не знала Нютка, куда спрятаться от губ своих исцелованных, от страхов, от маетного будущего, что проступало пред ней все отчетливей.

— Не бывать тому, – повторяла она раз за разом, грохотала горшками и проклинала мужское, неотвратное.

А когда легла спать, долго ворочалась, слушала во тьме вздохи Ромахи – и чего так громко, думать не дает? Трогала свои губы, и на ощупь гладкие, горячие. Провела по шее да волосам – как недавно делал у порога, – тут же отдернула руку, будто сотворила что худое. И само собою являлось: где там идет Страхолюд, чудище человеческое, жив ли он, здоров и не встретятся ли на пути малого отряда разбойники?

А может, лучше бы встретились…

* * *

Вышли ранним утром, на Данилов день[29]. Десятник вел свой малый отряд знакомой, давно нахоженной тропой. По прозрачному, чуть зеленоватому льду Туры, потом безымянным притоком – там лед казался тоньше и чуть покрякивал под ногами, но всяк знал: после недавних морозов сдюжит.

Лыжи выбрали узкие да длинные, чтобы шибче двигаться. Трофим – то ли годы сказывались, то ли стрела инородца, угодившая несколько лет назад прямо под дых, – скоро устал, пустил Петра впереди себя. Афонька молвил не без ехидства: «Ишь, будущая голова». Никто не подхватил: когда идешь так споро, не до пустых словес.

Петр поймал себя на мысли: «Жаль Трофима, ужели пойдет на покой», но тут же отогнал от себя дурное и весь обратился в движение. Он любил бесконечную, великую, вечную землю, куда жизнь привела его много лет назад. И редко вспоминал родной Можайск.

Сибирская земля стала новой Отчизной, хоть отец покоился за многие версты отсюда. И была она куда проще, честней и свободней, чем места, знакомые ему с детства.

В этих краях – хоть в Верхотурье, хоть в Тюмени, хоть на дальних, диких реках – ценили смелость и удаль. В лоб говорили, что не по душе, били наотмашь, чествовали погибших – и в том была настоящая жизнь, искренность. Петр здесь повидал всякого: и дурных воевод, что набивали мошну, и врунов, и предателей. Каждый получал по заслугам, точно Господь Бог здесь, в малолюдье и многоземелье, видел каждого с благими и худыми мыслями – чиста совесть или в пятнах. Все как на ладони – и все по справедливости.

В острожке, где пятый месяц служил Петр, ангелы не летали. Десятник Трофим самодурствовал, мог наказать суровее, чем надо, особливо доставалось молодым, тому же Ромахе, да с присказкой: наука будет. Афонька покрывал нехорошие дела в своей избе, там играли, да на рублишки, о том все знали, закрывали глаза. И эта Домна, несносная баба…