Рябиновый берег - Элеонора Гильм Страница 57

— Ярум, ярум, – повторял Салтык. И сейчас казалось, что правит он этим юртом вечно, и каждый прожитый год на него давит – а пуще всего тот, где на мирное стойбище нападали злые люди.

Юрт этого князца пришел под государеву руку давно, еще при царе Борисе Годунове. В смутах и восстаниях замечен не был, поборы платил исправно. В наказе воеводы звучало: «Сыскать да наказать татей поганых, чтобы неповадно было». А где ж их отыщешь посреди зимы да дремучих лесов, за которыми начиналась бескрайняя степь.

— Озоруют, совсем никакого страха нет, – рассуждал Трофим. – Да без нужды людские жизни губят. Видно, совсем… – И дальше сказал матерно, так что вогулы покосились с уважением – все местные уважали крепкое словцо и сами иногда вставляли его посреди своих речей. И то звучало смешно, только не сейчас.

— Салтык-ойка, скажи, где они могут прятаться? И как тащат рухлядь? Она ж не пушинка, вес имеет, – вступил Петр.

— Полозья видел, сани там. Только не оленьи. – Качеда, сын князца, бойко говорил по-русски, с детства приучившись толковать с чужаками.

— Псиные? – всколыхнулся старый Оглобля, что до того сидел в сторонке и клевал носом, видно, не выспавшись на мягких шкурах.

— Наши-то псы для охоты, на них не ездим, а там, встречь солнца, – махнул Салтык на восток, – довольно такого добра. – А дальше начал говорить со своими людьми по-вогульски.

Потом Салтык и сыновья его принесли череп медведя, о чем-то спрашивали его на своем, пели – того было не понять.

— Просять его, чтоб защитил от худого. У них медведь-медведина вроде нашего Христа, сын Божий, – молвил святотатственное старый Оглобля.

Когда солнце поднялось высоко над заснеженным стойбищем, молодые вогульские охотники и русские казаки отправились на поиски. И заступничество высших сил – и Бога христианского, и когтистого вогульского бога – им пришлось бы кстати.

* * *

На снегу кровь видно издалека – бурые пятна на белом полотне. Мертвого вогула уже затащили в избу – вокруг нее видны были огни, по обыкновению местных. Оглобля опустился на колени, даже понюхал, словно был в том смысл.

— Добро – ранили-подранили татя. Далече-то не уйдеть, – сказал он безо всякого выраженья и громко чихнул. – По следу идтить.

Вогульские псы – высокие, крепкие, в толстых шубах – хоть ночуй в снегу, – с задорными, загнутыми в колечко хвостами, вились вокруг людей, нюхали кровь и с неодобрением косились на чужаков.

Старший княжий сын Качеда сказал что-то – и псы побежали вперед, так что люди не поспевали за ними.

Через полверсты они потеряли след, и Трофим только тревожно прищелкнул языком. С нападения прошло уж немало времени: где ж отыскать злодеев?

— Рядом… Тут место. – Вогулы сбивчиво говорили о каком-то урочище, где издавна останавливались охотники и оленеводы, идущие на север. – Там! – показал сын князца.

— Верно ховорят, приют им нужон, – подтвердил Оглобля, а его слову всегда верили.

После недолгого привала, трапезы в два каравая хлеба и доброго ломтя оленины решено было проверить урочище, а уж потом возвращаться в юрт.

Холодало, ветер кусал щеки и нос, задувал под одежу – поневоле поглядишь с завистью на теплые малицы местных, на чулки да сапоги из оленьих шкур. И лыжи их, широкие, с меховой опушкой, куда шибче шли по свежему снегу – казачьи проваливались.