Запретная близость - Айя Субботина Страница 57

Наверное, во мне говорит алкоголь — много алкоголя — потому что в голове появляется дурная мысль позвонить Серёге и все ему рассказать. Вот так с ноги ввалиться в его счастливую жизнь: «Привет, Серега, как дела? Кстати, а я твою жену дважды выебал!»

Совсем сдурел, блядь.

Я стою в темноте, под соснами, бухой, злой и несчастный. Смотрю на открытый журнал звонков — по иронии судьбы, телефон Морозова в первой пятерке. Мы о чем-то трындели сегодня утром.

Вспоминаю, как она покраснела, когда требовала все забыть. Когда признавалась в любви мужу и как хочет сохранить семью.

Ты же плакать будешь, да, мстительница?

Блокирую телефон и с силой швыряю его на пассажирское сиденье через открытое окно.

Даже в своем желании все разрушить, я, сука, ее берегу. Больше, чем свою жену. Больше, чем самого себя.

Я сползаю по колесу вниз, сажусь на холодную землю, прислонившись спиной к металлу.

Закрываю глаза, пытаясь кое-как утихомирить хаос пьяных мыслей.

Побег не удался. Тюрьма переехала вместе со мной.

С Надей мы «миримся» на следующий день, хотя я почти всю ночь слоняюсь по лесу и пытаюсь найти какой-то выход из всего этого дерьма. Перед глазами красным пульсировала табличка на выход с огромными красными буквами «РАЗВОД». Ей-богу, когда замаячил рассвет, я был морально готов зайти в домик, разбудить жену и сказать ей, что так больше не может продолжаться, что мы в итоге превратимся в ту пару, которая так бурно разводится, что об этом расскажут с главных экранов страны. Но потом вспомнил о ребенке. О том, что ей же нельзя нервничать, да? Что я вообще ни хрена не понимаю о том, в каком она теперь состоянии, и мне нужен адекватный врач, который посмотрит мою жену, объяснит мне на пальцах все о ее положении и какие шаги я могу сделать. Возможно, свалить в недостроенный дом — не такая уж плохая мысль? Надежда туда точно не переедет, а несколько месяцев, пока мы будем жить раздельно, она привыкнет, что меня нет рядом, и мое предложение о разводе прозвучит… логично и правильно?

Но и мысль о доме пришлось вышвырнуть на помойку, потому что там — Сола.

А я же, блядь, слово дал — купеческое, сука! — что не буду пытаться с ней увидеться, что исчезну из ее жизни.

На фоне полного раздрая в башке, даже наступившая середина недели проходит почти на «лайте», хотя среда — это всегда день-пиздец, потому что все косяки, которые не вылезли в понедельник, решают, что пора устроить парад.

Я сижу в переговорке своего офиса, напротив меня — представитель зернотрейдера, скользкий мужик в очках без оправы, уже битый час убеждающий меня в том, что цена на фьючерсы упала и мне нужно подвинуться.

Я его почти не слушаю. Разглядываю его дорогие часы, идеально выбритую щеку и думаю о том, что если он еще раз скажет слово «волатильность», я, пожалуй, пошлю его нахуй.

Я держусь.

Держусь уже, блядь, почти неделю.

Не пишу. Не звоню. Не проезжаю мимо ее офиса, хотя легко и даже на «законных» основаниях могу проехать неподалеку, чтобы хотя бы посмотреть на свет в ее окнах — из рассказов Надежды знаю, что Сола работает допоздна.

Я выстроил вокруг себя стену из работы, обязательств и чувства долга перед будущим ребенком. Убедил себя, что в «Гоголе» мы в тот день поставили большую жирную точку — договорились, что взрослые люди и хотим сохранить семьи. Что моя одержимость носит исключительно психологический характер.