Кто не спрятался, я не виновата - Варвара Шестакова Страница 58

Страх колотил по спине, как маленький электрический разряд. Чья-то невидимая рука толкнула меня в спину, и сначала казалось, что это лишь видение, что это только рука страха и фантазии проделывает со мной небывалые немыслимые вещи. Но давление усилилось, придавая прикосновению отчетливую осязаемость.

— Люсьен, вот вы где, – мужская рука выдернула меня из толпы слушателей, – ну что, как вам картины? Удалось что-нибудь придумать?

Он смотрел на меня серьезно, почти без улыбки. Но в то же время на его лице больше не было ни тени растерянности и разочарования, что я видела несколько дней назад, в ресторане. Быть может, тому способствовал алкоголь, а может и проблемы с финансированием экранизации Набокова были решены. Он крутил в руке пустой бокал как бы в замешательстве, куда его пристроить.

— А вам? Вы уже придумали, как быть с «Камерой обскура»?

— Пока нет. «Камера обскура» пока что сдана в камеру хранения, – рассмеялся он и поставил бокал на поднос проходящего официанта.

— Знаете, что я подумала, может быть, вам мешает шампанское? Слишком много приемов, слишком много встреч?

— Так же как и вам, – он указал на бокал, который неведомо как оказался в моей руке. Наверное, когда человек тонет, он инстинктивно пытается схватиться за что угодно. – Люсьен, это что соревнование в колкостях?

Мне не хотелось грубить, но слова сами вырывались из моего рта, они стремились обогнать мысли, чтобы те не надумали чего-нибудь.

— Так как вам выставка? Вы, наверное, успели все посмотреть.

— Много красного. Я люблю красный. Пожалуй, назову текст «Критические дни Элизы Эрдо».

— Что, черт возьми? Твоя наглость – она просто потрясающая, откуда в тебе это? – Он закрыл ладонями глаза, и они затряслись в мелких конвульсиях.

Я смешила его. Мой плавно вытекающий бред смешил одного из самых талантливых сценаристов страны.

— Этот мой приятель, Барт, был просто восхищен вашим нахальством и смелостью. Отметил, между прочим, что это почти исчезнувшее качество у современных журналистов.

Постоянно перекатывающееся «вы» и «ты».

— Ну-ну, конечно, этой моей смелостью мне только освещать события с полей военных действий. – Теперь уже он смешил меня.

— Кстати, о военных действиях, – начал он уже серьезно, – в этих полотнах что-то есть. Что-то очень…

Он не успел договорить, так как мой поток вошел в новое русло:

— Конечно, есть – сто пятьдесят тюбиков с краской. Красный в разных тонах и оттенках. Это и есть.

— Люсьен. – Он как-то странно посмотрел на меня. Взгляд несколько раз скользнул по моему лицу, словно кисть художника по портрету, а потом замер.

Он молчал. Я тоже. Шампанское наконец с полной силой ударило в голову. Я посмотрела на часы – без десяти девять. Нужно было идти.

— Извините, я пойду, спасибо за выставку. – Я быстро отвернулась и уже была готова выпрыгнуть из зала, быстрее, еще быстрее. Но его рука резко опустилась мне на плечо:

— Подожди, я провожу тебя.

— Нет-нет, не надо, – едва прошептали мои губы, они уже с трудом шевелились, тело вновь обмякло и совершенно не слушалось.

— На улице дождь, – коротко заметил он и накинул на плечи плащ.

Мы вышли из галереи, словно вошли в другую реальность. Щебетание голосов, смех и суета остались за стеклянной дверью. Темнота улицы разбивалась струями воды.