Под звездным дождем - Макс Рейн Страница 59

— Бедняжка, – с сочувствием произнесла Катерина. – Она всю жизнь, наверное, себя винила.

— Да, – сухо согласилась бабка. – В жизни иногда бывают плохие сделки. Поделом ей. Жизнь мужику изуродовала, отплатила за любовь.

— А после что? Вы, мама, про нее что-нибудь слышали? Сейчас она как? – спросила Катерина.

— Умиротворенно, – бесстрастно поведала бабка. – Месяц как похоронили.

Катя ахнула.

— А Семеныч знает?

— Боже милостивый, Семеныч сам себя уже не знает… Зачем ему это?

— Жалко их, – с грустью сказала Катерина. – Какая горькая судьба. И Семеныч такой потерянный, как ребенок. Горе.

— Катерина, это не горе, – строго сказала бабка. – Старость – это естественный процесс. Внутри каждого старика живет дите малое, недоумевающее, что, черт возьми, произошло? И прекращай-ка ты всех жалеть. Свой крест неси. Моя бабка говорила, сколько раз скажешь «жалко», столько раз тебя саму и пожалеют.

— А разве это плохо, когда жалеют?

— Жалеют слабых и несчастных. Чего уж тут хорошего? Бог нам всем по силам дает. Нам бы свое вынести. Ты вон за своими лучше смотри. Дети до полуночи где-то шарахаются. Муж твой вчера под утро явился, в стельку, точно алкаш. А ты сопли на кулак наматываешь.

Катерина тяжело вздохнула.

— Больно мне на Семеныча смотреть, – снова запричитала она.

— Ничего, он молодцом, держится, – отрезала бабка. – А вообще, Семеныч – человек хороший. Мой Витенька с ним дружил. Хвалил, уважал его. Настоящий мужик, говорил, сказал – сделал, не сказал – тоже сделал.

— А что ж, у него никакой родни не было? – спросила Катерина.

— Когда-то была, да померла.

— Какой ужас.

— Какой тут ужас, ему сто лет в обед… Он меня лет на десять старше.

— Ну, все-таки, чтобы так, совсем один на целом свете…

— Племянник у него в Ратимире живет. Но я его в деревне никогда не видела. Не ездит он к нам. Но Семеныча к себе звал.

— И что?

— Тот ни в какую. Я тоже уговаривала: кровинушка твоя, один не будешь, и племяннику поможешь, ты вон какой рукастый. А он только рукой махнул. Старики никому не нужны, говорит… Молодые все сами умеют, мы им только обуза… Ну, хоть, говорю, будет тебе кому стакан с водой перед смертью подать. А он: я, может, и пить не захочу. Вот пойди и разговаривай с ним. Дурак дураком.

— А вам, мама, все дураки.

Катерина хотела было еще что-то сказать, но на кухню вошла Вика, неся огромный поднос с грязной посудой.

— О, господи, зачем такую тяжесть схватила? – возмутилась Катерина, забирая поднос у девочки.

— Так быстрее, – отметила Вика и снова скрылась в столовой. Бабка последовала за ней.

Катерина аккуратно сгрузила посуду в мойку, открыла кран с теплой водой и, намылив губку, принялась за мытье. На сердце у нее было муторно. Она и сама не могла понять, чем встревожила ее сегодняшняя встреча. Обычное дело, больной старик, и вчера он тоже был болен. Этим летом она ходила к нему каждый день и ухудшений не замечала. Но что-то в его взгляде сегодня больно кольнуло Катерину, только что это было… она никак не могла уловить.

Расстроенная и раздраженная замечаниями свекрови, Катерина мрачно смотрела на растворяющийся под губкой жир на тарелках. То, что Серафима Пантелеймоновна не сочувствовала Семенычу, вызывало в Кате негодование. «Жесткая бабка, кремень. Конечно, ей-то что? Мы с ней всем семейством как с писаной торбой носимся. Подай, принеси, только скажи. А она ухмыляется, за ниточки дергает и оскорбления как ордена раздает. За лень, за дурость, за алкоголизм. Обидно. У нее их в запасе – на все случаи жизни. Вот если бы ей одной остаться, посмотрела бы я на нее, с нее бы быстро вся генеральская спесь слетела…» – думала невестка, в глубине души стыдясь своих злобных мыслей. Хоть мысли были и недобрые, однако представить Серафиму несчастной у Катерины не получалось. Не та женщина, не тот формат.