Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 6

Раска засопела, но слезы не уронила, видно, давно оплакала мать, отпустила горюшко.

— А за что озлилась?

— Дядька мамку хотел меньшухой себе взять. А тётька ревнючая, жадная, ругалась ругательски и второй жены не дозволила, — Раска вздохнула. — Ешь, Олежка.

И сама взяла кус хлеба, да чудно так, двумя руками. Ела быстро, как белка орех грызла. Тогда Хельги и разумел — боится, что отнимут. С того и сам озлобился:

— Пойдем со мной. Чего тебе тут? Оплеухи получать, подзатыльники?

— Не пойду, — Раска помотала головой. — Вольшу одного не оставлю. И так косятся на него, говорят — порченый, говорят, через него беда будет. По прошлой зиме дядька Желан привелв дом новую жену, так та дитя родила мертвое. Дядька запил с горя и свалился в сугроб. Замерз насмерть. На Вольшу подумали, что он сглазил. А он хороший. Пропадет без меня.

— Тебе сколь зим-то, Раска? — спросил и взялся за кашу.

Она наморщила лоб и принялась пальцы загибать.

— Вот сколь, — показала кулачишки, а Хельги счел — семь.

— Всего-то? А говоришь, как бабка старая. Вольше твоему уж всяко поболе. Сам-то не управится?

— Чего прилип, смола? — прошипела Раска. — Сказала, не пойду.

— Ну и сиди тут, косу стереги, инако тётка оторвет.

— Оторвет, я ее пырну, — Раска ожгла темным злым взором, достала из поршня ножик. — Видал? Мне тятька дал, наказал беречь и себя оборонять.

Потом ели в тишине: шипела лучинка тусклая, мыши шуршали по углам.

Малое время спустя, Раска заговорила:

— Не страшно тебе идти-то? Один ведь, — и губешки поджала жалобно.

Хельги тогда и понял о девчонке: кричит и злобится тогда, когда боится, а сама-то жалостливая.

— Не страшно, — соврал. — Раска, если б не ты, я б помер, замерз. Благо тебе. Я аукнусь, слышь? Вернусь, привезу тебе золотой и полотна тонкого. Отец мой матушке дарил. Гладкое и блескучее. Нарядишься, накупишь себе бус.

— Правда? — Раска улыбкой было расцвела, но и поникла скоро. — Вот враль. Не надо мне. А чего надо, я сама стяжаю.

— Зарок даю! — и стукнул себя кулаком в грудь.

— Болтун, — она снова засмеялась, принялась собирать в тряпицу хлеб, рыби, репку. — Это тебе в дорогу. Покусаешь, как оголодаешь. Спрячу в угол. Поутру тётька разбудит ранехонько, хлеба ставить. Так я раньше нее подскочу и тебя толкну. Выведу с задка, там в заборце дыра. Ой, Олежка, погоди.

Снова полезла в свой темный коробок, достала оттуда копытца вязаные и два ремешка:

— Поршни прихвати, инако потеряешь по дороге. А копытца на себя вздень, теплые они. То бабка Листвяна вязала. Она глухой жила, сидит, бывало, по зиме и вяжет, вяжет. У меня еще есть.

Хельги и спорить тогда не стал, разумел — обморозит ноги-то по пути. Взял и копытца, и ремешки, обернул поршни и поставил у теплой стенки.

— Ты шкуру-то подними, — Раска сняла свои обутки, скинула поясок и улеглась на мягкие тюки. — Вместе теплее. Тётька в дом не пускает спать, говорит, негде. А там есть где! Она меня за мамку казнит, злыдня!

Так иулеглись вместе, обнялись. Хельги еще долго не спал, глядел сквозь щели в темень, да слушал, как сопит пригревшаяся у него под боком Раска. К середине ночи опять вздумал рыдать, но себя пересилил. Отца не хотел позорить, а потому послушался сопливой девчонки и порешил стать воем. Да и зарок Раске кинул от сердца, а коли кинул, так надо выполнять.