Рябиновый берег - Элеонора Гильм Страница 61

— Домой я вернусь. Скоро… – неожиданно призналась Нютка шепотом и тут же закрыла рот рукой – будто теперь это могло помочь.

— Как домой?

— А так. Только ты не говори ему… Обещай, поклянись, прямо сейчас, Богоматерью поклянись! – Нютка села на своей постели, одеяло сползло, и по спине тут же поползли мурашки.

— Никому не скажу, вот те крест, – после долгого молчания отозвался Ромаха.

— И хорошо.

Нютка все не могла успокоиться. Как побороть в себе дурацкое желание говорить то, что в голову придет? Почему она такая глупая? Ответа не было, и оттого она все больше на себя злилась.

— Я думал, ты с братцем того… – мутно сказал Ромаха, но сразу стало понятно, о чем он.

Нютка тут же ощутила вкус поцелуев на своих губах, увидела изувеченное лицо, и зажглось что-то – то ли в сердце, то ли в еще каком месте. Она прижала руки к щекам – никак себя не побороть.

— Ни того, ни этого! Ишь чего удумал.

— Братец другой какой-то стал… Я и рад, что ты убежишь. Так проще… Я дом отца твоего сыщу и тебя посватаю, – просто сказал Ромаха.

Нютка улыбнулась в темноте, но слова его пролетели мимо ушей. Забавляется отрок, посватает он… И думать про нее забудет.

«Другой стал», – вновь и вновь повторяла она, будто не собиралась через два дня уйти из Рябинова острожка. Ворочалась, а уйдя в сонный туман, вновь видела того высокого, кого считала мужем. Он прятал лицо, целовал совсем как Страхолюд. Только не в избе, не у порога – целовал посреди торговой площади иль на ярмарке, того было не понять – расплетал косу и велел тетешкаться прямо тут. Вырывалась, бежала прочь, а перед ней вырастали огромные зерни с белыми да черными сторонами.

Она прыгала, словно коза. Но высокий настигал ее и ронял на снег, будто на свадебную перину.

* * *

Возле землянки что-то изменилось, задвигалось – а Петр и Качеда были уже в саженях трех. Огонь, поди, от просмоленного светоча, разрезал тьму.

— Бежим, ты туда, – показал вогульскому княжичу одесную[35]. – А я сюда, к огню.

Оба подскочили так, будто бурлили в них силы не человечьи, а звериные. Так оно и было сейчас, перед схваткой, когда от ловкости и везения зависит исход всего дела.

Петр прокричал казачье: «У-у-ю-у», громко, чтобы его услышали товарищи, оставшиеся на берегу, пошли на подмогу. И, уже настигши огонь – держал его коренастый, закутанный в шубу мужик, – продолжал этот крик. Порой он помогал ввести врага в оторопь.

Коренастый оказался не из пугливых. На Петрово счастье, у него не оказалось пищали, только светоч – большая ветка, обмотанная паклей да горящая, будто прямиком из адова пекла. Петр только успевал от нее укорачиваться, отступая, отпрыгивая, словно исполняя для кого-то неведомого танец смерти. А в руке ждал своего мига нож – попьет ли крови?

Он успевал глядеть, как дела у Качеды. Противник того оказался не таким яростным, попытался убежать, но вогул налетел на него и сбил с ног. Теперь оба валялись в снегу, и светоч Петрова противника изредка выхватывал из тьмы их кутерьму.

Татей было не двое – в землянке что-то зашевелилось. Там были еще людишки. Двое, с кем началась стычка, по всей видимости, сидели на дозоре, а сколько их там, в землянке? Ежели много, несдобровать!

— Глянь, – махнул Петр в сторону землянки.

Коренастый, видно, не слишком сообразительный, послушно повернул голову – того хватило Петру, чтобы полоснуть ворога по шее. Тот дернулся, зацепил Петрову спину огнем – так что завоняло паленой шерстью, а когда Петр сызнова прошелся ножом по его шее, изловчился и на последнем издыхании сунул светочем ему в лицо. Будто его мало жизнь изувечила.