Сентябрь - Мехмет Рауф Страница 63

«Наказание! – хотел он крикнуть. – Это настоящее наказание!»

Но перед ним простиралась жизнь, и единственным избавлением от этой пытки казалась лишь смерть. Временами слезы обжигали его горло, наполняли его глаза – слезы жалости к себе за то, что он оказался на краю пропасти, слезы беспомощности и безнадежности, от которых жжение в глазах становилось только сильнее.

Когда Сюрейя, возившийся на балконе с флоком своей яхты, воскликнул с легким упреком:

— Что? Бежать? Не может быть! Не может быть, он шутит, просто пугает нас.

Неджиб увидел, что его отъезд для них – словно беда. Глядя на доброту Сюрейи, слушая слова Суад, он почувствовал сильнейшее желание разрыдаться и закричать:

«Но отпустите меня, ради Аллаха! Я умираю, я погибаю рядом с вами!»

«Да отпустите меня! – собирался он сказать. – Я хочу сбежать, потому что моя жизнь здесь стала проклятием. Я несчастный, жалкий человек. В ответ на вашу доброту я веду себя подло. Но если бы вы знали, как я страдаю!»

Неджиб понимал, что не сможет объяснить, не сможет доказать им свои страдания, и это повергало его в еще большее отчаяние.

Сюрейя встал, намереваясь взять пальто из рук Неджиба, но Суад, отложив шитье на колени и приготовившись встать, снова умоляюще повторила:

— Он нарочно так делает! Зачем убегать без причины?

И в этот раз ее глаза смотрели на него с настойчивой просьбой – и чем дольше он смотрел в эти глаза, тем сильнее чувствовал, что не сможет устоять, что вот-вот подумает: «Ладно, останусь!» – даже пугаясь того, как медленно, но неотвратимо растет в нем это желание.

И вдруг Неджиб остро почувствовал, что, оказавшись вдали от этого дома, от Суад, от этих ангельских глаз, от этого волшебного голоса, – он будет гореть тоской, как мать, схоронившая дитя. Сердце его сжалось от мучительной боли, и в отчаянии он простонал про себя: «Ах, если б они сказали: “Останься”…»

Но, видимо, они сочли свои уговоры достаточными, потому что Суад уже спросила с легкой надеждой:

— Но вы же скоро вернетесь, не правда ли?

Тут он окончательно понял, что все кончено и ему непременно нужно уехать. И это раздавило его. Мысль, что он, возможно, больше никогда ее не увидит, осознание, насколько Суад чужая ему, как ничтожны их связи, что хоть Сюрейя и ее муж, но сам он остается совсем далек от нее, – все это уничтожало его. Чтобы скрыть навернувшиеся слезы, он, резко обернувшись, бросил:

— Конечно, конечно!.. Скоро!..

И выбежал из дома.

Супруги так привыкли за это время к Неджибу, что сегодня его отсутствие занимало их обоих; вся их жизнь сложилась так, что множество вещей напоминало им о нем. Обоим то и дело приходило на язык: «Вот если бы Неджиб был здесь – он бы сказал…», «Эх, Неджиб бы сейчас…».

— Странное дело, как люди привыкают друг к другу, – промолвил Сюрейя за обедом, а потом добавил: – Знаешь, я начинаю тосковать.

Эта тоска отчасти жила и в Суад. Неджиб наполнял их жизнь – своими шутками, разговорами, самим своим присутствием; он скрашивал ее, был товарищем в скуке и утешением в печали. Теперь, когда он уехал, они поняли это. Стало ясно – без него будет невыносимо скучно…

Оставшись наедине с собой, Суад размышляла о том, что в последнее время ее все чаще охватывает эта тоскливая апатия, а теперь, с отъездом Неджиба, она погрузится в нее еще глубже. И Сюрейя, конечно, будет скучать еще сильнее. Подобная слишком спокойная жизнь вдвоем казалась утомительной не только ее мужу, но даже ей самой.