ИЗМЕНА. Развожусь! - Евдокия Гуляева Страница 64

— Ну же, воспользуйся шансом, – произношу с невесёлым смешком, – соври, как мы с тобой любили друг друга!

Бессонов молчит. Мы по-прежнему смотрим друг другу в глаза через отражение в стекле кабины. Если бы можно было съесть одним лишь взглядом, наверное, я бы уже была им проглочена. Минимум сотню раз.

— Нет, – его короткий ответ звучит, как неожиданное честное признание. Правдой наружу.

Он отпускает меня, но берётся за поручень по обеим сторонам от моего тела, оставляя меня в кольце своих рук. Сжимает хромированный парапет пальцами до побелевших костяшек, так, словно он сильно напряжён. Буквально до предела.

Спиной чувствую его частое сердцебиение. Понимаю, что нужно отстраниться, но у меня не получается. Бессонов лишь сильнее прижимается, таким образом предупреждая, чтобы я не двигалась. Делает это неагрессивно, даже бережно. Но крепко.

Странные ощущения. Непривычные. Однако, рядом с ним я ощущаю себя немного спокойнее.

— Я не любил тебя, – произносит так, что моё сердце отчего-то пропускает удар, – а ты устала меня любить.

— Почему?

— Я сделал всё для этого, – он усмехается, словно над самим собой, на этот раз криво, приподняв один уголок губ. – Мне никогда не нравилось, как ты болела мной. И ты ошибаешься, если я не замечал твоего ко мне отношения. Да и сами обстоятельства нашей свадьбы могли вызвать лишь гнетущее отторжение. Наш брак был скорее фиктивным. Мы жили каждый своей жизнью, оставаясь при этом вместе территориально. Сам не пойму, в какой момент всё изменилось.

— С этой аварии, – отвечаю едва слышно.

— Нет… раньше, – его тихий голос явно идёт вразрез с накалённым эмоциональным состоянием.

Хмурюсь. Несколько долгих секунд я смотрю в глаза лишь своему отражению, но при этом чувствую неотрывный взгляд Бессонова.

Молчу. Считаю глупостью дискутировать на тему: право супругов налево в фиктивном браке.

Он этой свободой воспользовался. А я? Моя память об этом пока упрямо молчит.

Снова закрываю глаза, но уже не от паники на высоте (это-то как раз под полным контролем рук Бессонова), а потому что испытываю сильнейшую усталость. Вся эта чертова ситуация загоняет в тупик.

Прислоняюсь лбом к холодному стеклу…

Точки расставлены.

Остаётся самая малость – побороть то щемящее чувство недосказанности, в каком, оказывается, имеется ещё столько разных нюансов, которые очень сложно игнорировать.

— По возвращении, как обещал, я подпишу все необходимые документы.

Его голос так тих, что мне кажется, будто кондиционеры самопроизвольно сминусовали градус; стало холоднее. А вот дыхание, напротив, почти обжигает мою кожу. Горячее. Неравнодушное.

Когда я начинаю верить в то, что Бессонов больше не произнесёт ни слова, он продолжает:

— И тем не менее, я хочу знать, что ты чувствуешь ко мне?

Конечно, я на это не поведусь! Ни за что.

— Чувствую? – переспрашиваю, напрягаясь. Эмоционально меня вовсю уже швыряет из стороны в сторону. – Лучше не ставь так вопрос. Ничего хорошего ты не услышишь.

Уголки его губ чуть дёргаются вверх, поражая неуместностью улыбки. Меня всё это до крайности раздражает, а его, видимо, веселит.

Поджимаю губы. Я совершенно не понимаю Игоря Бессонова, но, видимо, это и к лучшему. Нам обоим совершенно точно следует держаться друг от друга подальше.