Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва Страница 68

— Oui, madame, – Варя присела в реверансе, всем своим обликом выражая смиренную покорность. – Простите меня.

Не дожидаясь новой порции нравоучений, она поспешно прошмыгнула в комнату, чувствуя тяжёлый, неодобрительный взгляд. Дверь закрылась. Варя прислонилась к ней, наконец позволив себе выдохнуть. Сердце по-прежнему колотилось, как обезумевшее, но уже от облегчения.

Воронцова привела себя в надлежащий вид и возвратилась в бальный зал. Здесь всё ей теперь чудилось фальшивым. За пышным фасадом в пыли и бедности таились опасные секреты. А праздник словно пережил затмение и теперь лишь следовал регламенту, требовавшему пышного завершения, несмотря ни на что.

Марья Андреевна, стоявшая у двери, встретила Воронцову лёгким наклоном головы. Одобрительным, но без малейшей теплоты. Она просто давала понять, что внешность воспитанницы более не оскорбляет ничьих эстетических чувств.

— Благопристойно и умеренно, Варвара Николаевна, – едва слышно напомнила Ирецкая. – Теперь займите своё место среди подруг. И помните о сдержанности.

«Сдержанность». Это слово висело в комнате, как главная заповедь. Но эта сдержанность казалась такой же фальшивой, как и всё прочее. Молодёжь продолжала танцевать. Старшее поколение разбилось на небольшие, тесные группы, в которых разговоры теперь напоминали лишь вкрадчивые перешёптывания. Люди вежливо улыбались, но взгляды их невольно цеплялись за две фигуры – хозяев внезапно испорченного праздника.

Венера Михайловна по-прежнему стояла подле мадам Делакроа. Бедняжка словно захотела снова стать маленькой девочкой, которая ищет защиты у строгой гувернантки. Француженка, напротив, расцветала, смакуя роль единственной опоры именинницы в час семейного позора.

Сама же Венера напоминала прекрасную фарфоровую куклу без капли прежней жизни внутри. Её прелестная улыбка не достигала глаз. Княжна кивала в ответ на бесконечные тосты и поздравления, но, казалось, не слышала ни слова. Для Воронцовой оставалось загадкой, как ей удаётся держаться, не проронив ни слезинки. Стойкости Венеры в этот час можно было лишь позавидовать.

Князь Михаил Александрович казался её противоположностью. Он не стоял на месте. Голицын бродил по периметру зала тяжёлой поступью от одной группы гостей к другой. Его обычная важность испарилась, сменившись мрачным, даже злым выражением лица. Щёки князя были красны, жилы на висках надулись. Речь сделалась резкой. Всё его существо кричало об одном: пережитом унижении. Его дом, его авторитет, праздник его дочери – всё было публично опорочено дурацкой выходкой. И теперь Голицын изо всех сил старался натянуть на произошедшее ярлык «глупой шутки», «ребячества», лишь бы не допустить и мысли о чём-то более зловещем. Возможно, отчасти он винил во всём Бражникова и Обухова, потому что к ним даже не приближался.

Варя как бы случайно смешалась с гостями у буфетного стола, чтобы уловить обрывки фраз из их бесед:

— …да просто кто-то из молодых офицеров, должно быть, хватил лишнего…

— …ах, эта молодёжь, ей вечно надо эпатировать! Но князь-то, бедняга, вне себя…

— …говорили, Бражников аж побагровел! Ну, представьте, такая нелепость…

— …призрак, ха! Скорее уж слуги решили отыграться и барина в глупое положение поставить. Что за времена настали! Управы на эту челядь не отыщешь…