Рябиновый берег - Элеонора Гильм Страница 71

Казаки ползли все медленней и медленней. Главным прикрытием их была не высокая трава, шуршавшая при всяком движении, а внезапность. Иначе несдобровать…

Оставалось саженей пятнадцать, когда над рекой разнеслось звонкое:

— Отстань!

И, услыхав неблагозвучное свое прозвище, Петр забыл про осторожность, про траву и тихий шаг, распрямился, рванулся на тот крик, словно выросли за спиной его крылья.

Синеглазая, глупая, неуемная девка уже неслась прочь от саней – словно ждала его, Страхолюда, в его руки стремилась – хотя лишь утром сбежала своею волей из острожка.

— Ты… ты… ты, – только и повторяла, а юная грудь, что соперничала белизною со снегом, ослепила его.

Петр не стал прижимать девку к себе, оберегая от стужи и злодеев, не сказал, что помчался за ней, будто за жизнью своей. Для чего слова тратить попусту?

Только крикнул:

— К Афоньке, быстрее!

И, боле не глядя – добежала ли, посадил ли ее друг на коня, увез ли отсюда, – прыгнул на черного, вертлявого, с непонятной ухмылкой, что прятался за санями, приставил нож к горлу, велел сидеть без движения. Скрутил, словно щенка – паскуда! – связал руки веревкой. А Дюк и не сопротивлялся, только скалил зубы. Петр не сдержался, пнул, хоть в том было что-то неверное.

— Петяня, – услышал за своей спиной голос друга, обернулся.

Тут уж понадобился ему нож, силушка да умение бить так, что ворогу более не встать… И холодная ярость – ее было вдоволь после долгой погони, после беспокойства за синеглазую и особливо ее позора.

* * *

Сначала псы скалили зубы, лежали на снегу, рыча на Петра и Афоню: мол, что с хозяевами сделали?

Дюк, связанный за руки, за ноги, лежал на снегу, хохотал, издевательски повторял: «Неумелые вы… Ни с суками не можете, ни с кобелями». Но когда Афоня Колодник занес над ним кулак, притих.

Синеглазая девка давно оправила свою шубейку, спрятала волосы под колпак с меховой опушкой, успокоилась. Только румянец на щеках алел да руки потряхивало, когда она давала псам сушеную рыбу, вытащив ее из котомки, припрятанной на санях. Да голос, когда шептала им что-то напевное, хрипел, растеряв былую звонкость.

Петр не глядел в ее сторону. Не успокаивал, не шутил, не обнимал за плечи, не…

— Макитра ты, макитра, а ежели бы мы не успели? Увез бы этот Кощей тебя на гору да съел, – мирно выговаривал ей Афонька. – Ты от гулящих держись подальше. Что ж у них на уме… Дюшу-то всякий в округе на сотни верст знает – прохвост редкостный. А ты лучше молчи, – укоротил он загомонившего татя.

Да, Афонька умел говорить с бабами. Девка отвечала, даже улыбалась – то слышно было в ее голосе. Петр, увязывая крепко тюки с соболями, черными да белыми лисами, белками и камусами[42], все ж не удержался, глянул: она гладила псов, те и рычать перестали. Немудрено.

* * *

Обратно ехали долго. Псы, будто чем опоенные, вихлялись и шли не в лад. Два казака, девка, две лошади, трое саней, груженных драгоценной рухлядью, и пленник – оттого всякий бы сошел с ума. Измучившись, порешили: Афонька с девкой поедут в острожек, там он оставит маетную и вернется с подмогой.

Петр сидел посреди морозного безмолвия наедине с пленником. Солнце замерло над лесом – красный уголек надо льдом.

От неподвижности стыли жилы, и Петр, натаскав валежника, развел костер у самого берега. Вытащил вервицу – было за что у Бога просить прощения. Убийство, жестокость, гордыня, похоть – всего вдоволь. Срамным туманом перед глазами – белое в расстегнутой шубейке. И крик: «Страхолюдова я!» Петр, забывшись, сказал то вслух: так велико было его удивление.