Пламя ада - Кармен Мола Страница 74

Аурелия сделала то, о чем Мауро договорился с Росаной. Рабыня говорила по-испански с французским акцентом, но Мауро прекрасно ее понимал. Она принесла бумагу и карандаш и теперь ждала, когда он отдаст ей письмо.

Когда Мауро дрожащей рукой протянул ей листок, она спрятала его под нижнюю юбку.

— Спасибо, дорогой. Хочешь, я попрошу, чтобы Бидаче отправил меня к тебе как-нибудь?

— Не нужно.

— Ты кого-то любишь?

— Да.

— Скоро ты ее забудешь. Здесь обо всем забывают…

Аурелия ушла с письмом, в которое Мауро вложил все свои надежды. Он думал о том, как на следующий день послание окажется в руках Леонор. Наступила ночь, и почти все работники спали, изнуренные тяжким трудом. Томасиньо и Эмилиано принесли Мауро миску с едой.

— Думаешь, нам это поможет?

— Не знаю. Я даже не знаю, какое положение занимает Леонор на Кубе. Росана сказала, что она новая хозяйка ее матери. Никогда не представлял себе Леонор в роли рабовладелицы, она была простой сурипантой…

— «Suripanta, la suripanta, maca trunqui de somatén», как-то так, да ведь? – Томасиньо вспомнил припев, которому его научил Мауро, пока они плыли на корабле.

— Что это значит? – рассмеялся Эмилиано. – Это на испанском?

Мауро и Томасиньо объяснили ему, кто такие сурипанты. На мгновение они забыли, что были рабами, что наказание за неподчинение Бидаче – колодки, и в любой момент их могут высечь ни за что.

Томасиньо рассказал, что, пока Мауро и Эмилиано сидели в колодках, еще двое китайцев покончили с собой. Наверняка даже управляющий «Магнолии» должен был кому-то отчитываться о самоубийствах среди рабочих. Правда, подобные происшествия ему, скорее всего, ничем не грозят, и Бидаче прикажет закопать тела на кладбище, там, где хоронят всех, кто пал духом. Томасиньо вспомнил Галеа, умершего от болезни, и китайца, который в первый день на плантации обучал его работе, а вечером повесился в бараке.

— Иногда я думаю, что китайцы храбрее нас, – задумчиво пробормотал Эмилиано. – Их невозможно унизить. Отнять свободу или жизнь – да, но не унизить. Меня разлучили с матерью, со мной всю жизнь плохо обращались, меня наказывали, оскорбляли Росану, но я продолжаю рубить тростник… У китайцев больше достоинства.

— Мы будем бороться, – пообещал Мауро.

— Я хочу убить Бидаче и Рамиреса, сбежать отсюда и жить с Росаной.

— Сначала нужно сбежать, а потом вернуться и убить их.

— Давайте поторопимся с побегом. Нам выдают серпы и мачете, когда ведут рубить тростник. Охранников намного меньше, чем нас…

— Но у них есть револьверы. Из «смит-и-вессона», которые они носят за поясом, можно выстрелить семь раз без перезарядки. Пуль хватит на всех.

— Они не могут перебить всех. Ты же сам говорил.

— Не всех, но многих. А что, если и нас тоже? Подождем, пока Леонор не получит письмо. Она может нам помочь.

Томасиньо молчал, Мауро и Эмилиано мечтали о бегстве. От мыслей о свободе возвращались силы, которые они потеряли в колодках. Время шло, вдалеке звучали барабаны с других заводов.

— Пало Майомбе проводят ритуалы.

— Зачем им это?

— Для храбрости, вот для чего. Так они поддерживают жажду свободы.

— Я не хочу бежать, – вдруг признался Томасиньо.

Мауро удивленно на него посмотрел:

— Хочешь быть рабом?

— Я всегда был рабом, просто не понимал этого.

— Не говори глупостей. В деревне ты не был рабом.