Время ласточек - Екатерина Блынская Страница 77

Прибежал опухший Григорьич.

— Мать борща наварила, после поедим, – он был злым, но быстро отходил.

Глеб сурово наряжал коня в многочисленные ремни, шлейки и подпруги.

— Я буду сам! – скомандовал Григорьич и завязал платок на голове.

— Старый конь борозды не портит. Глубоко даете. Вот я тут вам заложил на нужную глубину, – и Глеб равнодушно указал рукой на тяжелые колесики плуга.

— Ну должен же я научиться!

— Учиться вам уже поздно… этому знанию с детства приучают.

Григорьич плюнул в сторону и выхватил у Глеба ручку:

— А ну! В сторону!

Глеб отдал с усмешкой.

Конь стоял.

— А ну-ка, пошел! – рванул Григорьич и вонзил зуб плуга, наклоняя колеса в ломти черной как уголь земли, прошитые, словно белой шлёнкой*, корнями дремучего дерна.

Конь дернул и, переступая ногами, пошел, открыв почти беззубую пасть и почти сразу от натуги выгнув язык.

— Давай, давай, дохляк! – кидал плугом Григорьич. – Ишь, еле живой!

Конь шел, тяжело переступая, слишком медленно, чтобы это могло радовать Григорьича.

— Да что за херовина! Почему он тащится!

Наконец конь, тяжело фыркнув, пошел бегом, так что Григорьич еле поспевал за кидающимся вправо и влево плугом, вырванным из земли.

Григорьич бросил ручки и побежал во двор за черенком от лопаты. Скоро вернулся и приготовился уже огреть коня, но Глеб, увидав, что Малыш низко опустил голову и захрапел, поводя фиолетовым взглядом, кинулся к Григорьичу, подпрыгнул до его занесенной в ударе руки и вырвал черенок.

— Да вас самих надо… отмудохать по первое число!

Он забросил палку в заросли красной алычи-марабейки и сам взялся за ручку, поворотив коня по меже в начало пахоты.

Малыш, чуя добрую и опытную руку, пошел, загрузнув побитыми копытами в мягкой рыхлости почвы.

Григорьич, уперев руки в бока, стоял и смотрел, как Глеб, ловко попрыгивая, почти бежит за плугом.

— Вот цыганское отродье!.. И все у него так ладно выходит, за что ни возьмись… Небось, в детстве говно ел, не иначе.

* * *

Борщ хлебали молча. Лиза бегала с приборами, приносила хлеб, сметану, чеснок и резала луковичные головы на неумело толстые ломти.

— Вот знаете, когда мы хотим украсть коня, то выбираем в скирде* ему дом. Чтоб помещался. И там передерживаем день-два, а потом продаем…

— Цыганва, точно, – с восторгом сказал уже добрый Григорьич.

— Да! – весело добавил Глеб. – Спрячь за высоким забором девчонку – выкраду вместе с забором…

Григорьич сокрушенно налил по сто и опер голову о ладонь.

— Знаешь, а хороший ты пацан… Извини, что я так-то…

Глеб, улыбнувшись, взялся за стопку.

— Сказанного не воротишь, сделанного не вернешь.

Он выпил стопку и от усталости, горечи и тяжелых дум сразу опьянел.

— Закуси… – предложила Нина Васильевна.

— Нет, я первую не закусываю.

Лиза смотрела из-за дверного косяка, как просватанная невеста, и во взгляде поднималась буря негодования.

Глеб вышел из-за стола на ватных ногах. За воротами его окликнула Лелька.

— Привет! – подбежала она к нему. – Что, нажрался у москвичей? А говорил, что пить бросил.

— Нажрался, – согласился Глеб. – Шоб меня гриц взял…* да… иди-ка сюда.

Он ухватил Лельку за жирное плечо и, подтянув к себе, поцеловал в губы.

— Глебка, вернись ты назад… – промямлила она. – Ты же наш… наш…

Глеб отпустил ее.

— Нет, чупаха…* не ваш… Иди к черту.