Пособие по приручению принца. Инструкция прилагается - Katharina Страница 78

— Я отказываюсь! — провозгласил он, и его слова, как камни, падали в молчащую толпу. — Я отказываюсь от этого фарса! От этого позорного спектакля!

Он махнул рукой, указывая на украшенную площадь, на ликующие до недавнего времени лица.

— Вы видите это? Это не праздник! Это похороны! Похороны нашей воли! Нашего права выбирать! Нашего права чувствовать то, что мы хотим чувствовать!

Он повернулся и указал на Свету.

— Вы видите эту женщину? Вы видите в ней избранную? Героиню? Я вижу воина, что восходит на плаху по указке свитка! Я вижу душу, готовую принести свое сердце в жертву на алтарь чужих слов, потому что ей нашептали, что это — цена спасения. Я вижу человека, который готов принести в жертву свое сердце, потому что ему сказали, что это спасет других! И знаете что? Это не героизм! Это самое страшное предательство! Предательство самого себя!

Толпа замерла в шоке. Кто-то попытался быловозмутиться, но его голос потонул в гробовой тишине. Все смотрели на принца, как загипнотизированные.

— Меня воспитали как орудие, — продолжал принц, и его голос немного смягчился, в нем появились несвойственные ему ноты. — Мне говорили, что мои чувства не важны. Что есть долг. Пророчество. Судьба. И я верил в это. Пока она… — он снова посмотрел на Свету, и в его взгляде теперь было не отвращение, а нечто похожее на уважение, — …пока она не показала мне, что можно быть больше. Что можно думать. Сомневаться. Чувствовать. Даже если эти чувства — не то, что от тебя ждут.

Он обвел толпу взглядом, и его стальные глаза, казалось, впивались в каждого.

Слова принца, подобно камням, падали в стоячее болото всеобщего ожидания, и на его поверхности расходились круги. Сначала — лишь круги недоумения и шока. Но по мере того как его речь, лишенная привычной патетики, но полная непривычной правды, достигала слушателей, в толпе началось движение. Не физическое, а внутреннее.

Старый пекарь, стоявший в первом ряду с лицом, застывшим в маске праздничного экстаза, вдруг моргнул. Он много лет пек каравай для королевского стола в день Летнего солнцестояния. Это была его «сюжетная функция». И он всегда гордился этим. Но сейчас, глядя на эту девушку в белом, которая была готова умереть за него, и на принца, который отказался от своего «предназначения» ради нее, он вдруг с болезненной ясностью вспомнил лицо своей дочери. Не принцессы из сказки, а своей, простой Машки, которая болела чахоткой. И он понял, что ради ее спасения он бы не стал требовать жертвы от кого-то другого.

Где-то в середине толпы молодая мать инстинктивно прижала к себе ребенка, словно защищая его не от пустоты, а от этой страшной, навязанной «судьбы».

Шепот пробежал по рядам, но это был не шепот осуждения. Это был шепот пробуждения. Люди, годами, поколениями жившие как статисты в чужом спектакле, вдруг, на мгновение, увидели тиранию сценария. Они увидели, что их надежда на спасение была основана на чьей-то готовности к самоубийству. И этот этический удар был настолько силен, что сумел пробить брешь в их привычном, рабском мировосприятии. Они еще не знали, что делать с этой свободой. Они боялись ее больше, чем пустоты. Но семя было брошено в почву. И принц Драко, сам того не зная, поливал его не водой,а собственной кровью — кровью отречения от всего, что составляло его старую личность.