Месть. Финальный ход - Лея Вестова Страница 79

— Ваша честь, истица обращается в суд не для ограничения прав отца, а для защиты психологического благополучия ребенка. Ответчик, имея право на общение с сыном, систематически использует это время для эмоционального давления на несовершеннолетнего.

Он представил суду документированные факты: записи разговоров Матвея после встреч с отцом, показания свидетелей, характеристики из детского сада, справки от детского психолога.

— Пятилетний ребенок не должен слышать от отца, что «мама злая и не дает папе покупать подарки», – продолжил Коршунов. – Или что «если бы семья была вместе, у него была бы лучшая жизнь». Это не общение, это манипулирование детским сознанием.

Когда слово предоставили мне, я встала, чувствуя, как сжимается горло от волнения:

— Ваша честь, я не препятствую общению сына с отцом. Более того, считаю это важным для его развития. Но я не могу допустить, чтобы ребенок становился заложником наших взрослых конфликтов.

Я рассказала о конкретных случаях, когда Матвей после звонка или встреч с отцом был расстроенным, повторяя услышанные там фразы о «плохой маме» и «разрушенной семье».

— После таких встреч сыну требуется несколько дней, чтобы прийти в норму, – продолжила я. – Он начинает сомневаться в правильности наших с ним отношений. Это причиняет ему страдания.

Судья внимательно слушала, делая пометки. Когда я закончила, она обратилась к стороне ответчика:

— Слово предоставляется представителю ответчика.

Вадим Павлович поднялся с видом человека, которому предстоит защищать заведомо слабую позицию:

— Ваша честь, мой подзащитный – любящий отец, который переживает развод не менее болезненно, чем его сын. Возможно, в разговорах с ребенком он действительно допускал неосторожные высказывания, но исключительно из желания объяснить мальчику сложившуюся ситуацию.

Адвокат пытался представить дело так, будто все мои обвинения – результат «болезненной реакции на развод» и желания «максимально ограничить участие отца в воспитании».

— Дмитрий Валентинович готов признать некоторые ошибки в общении с сыном, – заявил Вадим Павлович. – Но просит суд не лишать его возможности участвовать в жизни ребенка.

Затем слово предоставили самому Диме. Он встал, выпрямился и начал говорить тоном оскорбленного достоинства:

— Ваша честь, я действительно очень люблю своего сына. Развод – тяжелое испытание для всех, особенно для ребенка. Возможно, я говорил что-то не то, но только потому, что сам переживаю и хочу, чтобы Матвей понимал: папа не исчез, папа рядом.

— А как вы объясните фразу о том, что мама «не дает денег на подарки»? – спросила судья, заглядывая в документы.

Дима замялся:

— Я… мне казалось важным объяснить сыну, почему мы больше не можем тратить деньги как раньше. Ведь бракоразводный процесс… все эти юридические расходы…

— То есть вы обсуждали с пятилетним ребенком финансовые аспекты развода? – уточнила судья.

— Нет, конечно… Я просто… – Дима окончательно запутался. – Возможно, выразился неудачно.

Судья изучила представленные документы, задала несколько уточняющих вопросов обеим сторонам и объявила перерыв для принятия решения.

— Как думаете? – спросила я Коршунова в коридоре.

— Отлично выступили. Судья видит, что речь идет именно о защите ребенка, а не о мести бывшему мужу.