Рябиновый берег - Элеонора Гильм Страница 79

— Сорни-Эква[44], великая богиня, обошла его милостью. Глуп и несчастен Волешка. Пощади его.

И казацкий десятник Трофим кивнул.

Сначала Волешку крестили: хоть был наречен христианским именем Алексей, не знал толком ни молитв, ни учения, ни Святой Троицы. Держали его на длинной цепи в хлеву, возле очага – чтобы не убег.

— А ты, Петяня, расскажешь ему, каким должен быть добрый христианин, – велел Трофим.

Как ни отнекивался Петр Страхолюд, ни говорил, что ему ведомо мало, что он дик и темен, десятника не убедил. Вот и пришлось сказывать пленнику Божьи заповеди, про Иисуса Христа, что страдал во имя искупления человеческих грехов. Волешка таращил раскосые глаза, бормотал в ответ что-то невразумительное. Наконец он выучил «Отче наш» и сотворил себе вервицу – четки из конопляной веревки.

Петр и был тем же грешником, денно и нощно думал не о небесном. Он хватался за любую работу, валил деревья, рубил дрова, давал корм жеребцам и ездовым псам – хотя это не пристало доброму казаку.

— Петяня, ты чего застыл? О баньке мечтаешь? – загоготал Афонька.

— О баньке да молодке с синими глазами, – ухмыльнулся Трофим. – Я б тоже от такого счастья истуканом вогульским застыл.

Сам десятник позволял потехи, не в пример обычной своей серьезности, сегодня все казаки озорничали. Толкали друг друга, кидали за шиворот снег, передразнивали старого Оглоблю, который отмахивался от молодых; и даже Волешке досталась пара дружеских тычков. Только Петр держался в стороне от общего веселья, как ни подзуживал его Афоня.

* * *

В острожке баньку отстроили недавно, потому предстоящего Крещения все ждали и готовились загодя. Рыло со вчерашнего дня топил печку докрасна, перемежая березу и осину, лишь в самом начале насыпал лиственницу. Всякому известно, она дает хороший жар, да столько искр, что можно баньки лишиться.

— Ты знаешь, как мыться? Первыми пойдем мы с Ромахой, потом мужики все. А бабы да девки опосля, чтобы грехи да болести на нас не перешли, – охотно рассказывал Богдашка.

Он собрал все, что положено: утирки, стираные рубаху и порты, стянул с тощей груди крестик, чтобы нечистая сила не разгневалась. Богдашка не любил мытье да воду, ходил чумазый, словно бродяжка, но предстоящее купание в проруби казалось ему чем-то особым и смиряло с мытьем.

Нютка слушала его болтовню, готовила чистое для братцев и себя, наливала в высокий кувшин медового кваса, ставленного к Празднику. А в голове ее уж который день подряд бултыхались слова Страхолюдовы, его обещание, коего и ожидать было невозможно.

Купил, да за немалые деньги… Теперь, пожив среди казаков, знала, как ценно скудное жалованье из государевой казны. И вдруг решил от нее отказаться.

Конечно, батюшка отдаст ему деньги да насыплет монет сверх того, ежели Нютка попросит. А может, и палок отвесит вдоволь.

Отчего Страхолюд так решил?

Нютка чуяла сердцем своим ответ. Ждала его, трепетала, гладила рубаху-голошейку из белого льна, где красную вышивку у ворота доплела сама из страхов своих и надежд.

— А ты чего рубаху-то к себе прижимаешь? Нюхаешь, что ль? – спросил Богдашка.

— Ничего я не прижимаю, – ответила Нютка и велела мальчонке идти в свою избу.

Но он, балованный ее лаской и пирогами, не послушался и продолжал сидеть: болтал ногами, собирал всякие байки про банников да девок, что якобы могут утащить тебя в прорубь, ежели ты не перекрестишься и не прочитаешь молитву трижды.