Почтальон Неруды - Антонио Скармета Страница 8

Даже не кивнув ей на прощанье, Марио вслед за своей ненаглядной направился к стойке, опустился на стул, словно в кресло в кинозале, и в течение долгих минут с восторгом наблюдал, как та, обдавая дыханием грубые бокалы, натирала их до блеска полотенцем, вышитым колокольчиками.

Телеграфист Косме беспрекословно следовал двум принципам: оставаться верным социализму – в пользу которого он разглагольствовал перед своими подчиненными, что, впрочем, было излишне, поскольку они и без того разделяли его взгляды и даже слыли активистами, – и никогда не снимать в почтовом отделении фуражку. Он прощал Марио спутанную шевелюру, по-пролетарски перевыполнявшую норму длины под Beatles, джинсы, забрызганные велосипедным маслом с цепи, выцветшую куртку рабочего, привычку изучать мизинцем содержание носа; но стоило тому появиться без головного убора, как у него в жилах тут же вскипала кровь. Потому, когда Марио с печальным видом и бесстрастным «Доброе утро» направился к столу для сортировки корреспонденции, дон Косме остановил его, уткнув палец ему в шею, довел до вешалки, на которой висела фуражка, натянул ее Марио до самых бровей и лишь тогда велел заново поздороваться.

— Доброе утро, дон Косме.

— Доброе утро, – рыкнул тот.

— Письма для Неруды есть?

— Есть, много. И одна телеграмма.

— Телеграмма?

Марио поднял ее, попытался на свет различить содержимое и, единым духом очутившись на улице, вскочил на велосипед. Он уже крутил педали, когда Косме с мешком писем в руках крикнул с порога:

— А остальные?

— Потом отвезу! – ответил тот, удаляясь.

— Вот балда! – рявкнул дон Косме. – Тебе же дважды ездить придется.

— Никакой я не балда, дон Косме. Так я дважды увижусь с поэтом!

У ворот дома Неруды Марио как бешеный вцепился в веревку колокольчика, что оповещал о визите. Три минуты подобной настойчивости ни к чему не привели: поэт все не выходил. Тогда, приставив велосипед к фонарю, Марио из последних сил помчался на скалистый пляж, где и застал Неруду; сидя на коленях, тот копался в песке.

— Вот вы где! – крикнул он, по камням подбираясь к Неруде. – Вам телеграмма!

— Рано же ты сегодня, друг мой.

Марио подошел к поэту и, едва переведя дух, заговорил:

— Это неважно. Хорошо, что я вас нашел: мне нужно с вами поговорить.

— Видимо, о чем-то очень важном. Ты фыркаешь, как конь.

Смахнув одним движением пот со лба, Марио вытер телеграмму о штанину и вручил поэту.

— Дон Пабло, – торжественно произнес он, – я влюблен.

Неруда взял телеграмму и начал ею обмахиваться, точно веером.

— Что ж, – смягчился он. – Это не так страшно. Это лечится.

— Лечится? Дон Пабло, если это лечится, то я предпочту остаться больным. Я влюблен. Влюблен без памяти.

Слова поэта, по обыкновению медленные, на этот раз словно упали тремя тяжелыми камнями.

— Кто же пассия?

— Простите, дон Пабло?

— В кого ты влюблен, спрашиваю?

— Ее зовут Беатрис.

— Данте, нате!

— Простите, дон Пабло?

— Был однажды такой поэт, который влюбился в некую Беатрис. Эти Беатрис порождают безграничные любови.

Марио обнажил пластмассовую шариковую ручку и что-то нацарапал на левой ладони.

— Что ты делаешь?

— Хочу записать себе имя этого поэта. Данте.

— Данте Алигьери.

— Через «о»?

— Нет, молодой человек, через «а».

— «А» как «адрес»?

— Как «адрес» и «астра».