Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна Страница 8

Но слез не было.

Внутри было пусто и холодно, как в квартире, где давно никто не жил.

Я просидела так, наверное, минут десять. Или час. Время потеряло форму. Потом поднялась, нашла в шкафу старую кастрюлю, поставила кипятить воду. Чай в доме тоже нашелся — черный, просроченный, в помятой коробке. Я заварила его просто потому, что руки должны были что-то делать.

Пока вода нагревалась, я прошла в мамину спальню.

Комната осталась почти такой, как при ней. Шкаф, кровать с металлической спинкой, комод, занавески с мелкими голубыми цветами. На стене фотография: мама молодая, в светлом платье, держит меня маленькую на руках. Я смотрела на это фото и почти не узнавала девочку. Кудрявая, упрямая, смешная. У нее были пухлые коленки и лицо человека, который еще не знает, что однажды научится молчать лучше всех.

На кровати лежало сложенное покрывало. Я встряхнула его, поднялась пыль. Нашла в шкафу старое постельное белье, пахнущее нафталином и мылом. Расстелила простыню, сняла платье, аккуратно повесила его на спинку стула.

На внутренней стороне платья у талии была маленькая зацепка.

Наверное, задела за край стола, когда ставила бокал с кольцом.

Кольцо.

Я села на край кровати.

В доме сейчас, наверное, уже заметили. Или еще нет? Может быть, Александр продолжил вечер. Сказал гостям, что мне стало нехорошо. Виолетта, конечно, помогла. Правильно отвела внимание. Налила кому-то чай. Сказала: «Мария Сергеевна переутомилась».

Переутомилась.

Как удобно.

Я легла, не выключая свет.

Матрас был жесткий, подушка слишком плоская. В доме у нас была большая кровать, белье из плотного хлопка, идеальная температура, тяжелые шторы, которые не пропускали ни одного уличного фонаря. Александр спал с правой стороны. Всегда. Даже в отелях он занимал правую сторону, и я за двадцать лет перестала спрашивать почему.

Сейчас справа от меня была пустая стена с обоями.

Я лежала и слушала, как в батарее щелкает вода.

Телефон снова вибрировал на кухне.

Я не встала.

Утро началось с холода.

Я проснулась резко, будто кто-то позвал меня по имени. Несколько секунд не понимала, где нахожусь. Потолок был низкий, желтоватый. Занавески пропускали серый свет. Под щекой пахло старым бельем. В горле пересохло.

Потом все вспомнилось.

Юбилей. Виолетта. Романов. Пауза Александра. Кольцо в бокале. Крыльцо. Мамины ключи.

Я села на кровати.

Тело ломило так, будто я не спала, а всю ночь несла тяжелые коробки. На стуле висело вечернее платье. В дневном свете оно выглядело чужим и жалким. Темно-синяя ткань, аккуратный крой, след чужого вечера. Я взяла его и вдруг поняла, что не хочу больше надевать.

Даже чтобы вернуться за вещами.

На кухне телефон лежал экраном вниз. Я подошла и долго не решалась перевернуть.

Когда все-таки перевернула, увидела двадцать семь пропущенных вызовов.

От Александра. От Никиты Пономарева. Два — от неизвестного номера. Один — от Олеси.

От Олеси сердце болезненно дернулось.

Я не была готова говорить с дочерью. Не потому что не хотела. Потому что не знала, что скажу.

«Дочка, мама ушла от папы, потому что на его юбилее другую женщину приняли за жену, а он не сразу поправил»?

Звучало мелко.

Глупо.

Жалко.

А правда была не в этой одной фразе. Правда была в двадцати годах до нее. В завтраках, где Александр читал новости и не слышал, что я говорю. В днях рождениях, на которых он дарил мне то, что подходило жене генерала, но не мне. В вечерах, где я ждала его с ужином, а он писал: «Не жди», когда еда уже остывала. В его «не начинай» раньше, чем я успевала начать. В его «ты слишком остро реагируешь» каждый раз, когда я реагировала нормально.